Я вовремя вспоминаю дело Варрена. Тогда отец сначала велел своим людям осмотреть комнаты, изъять книги, а уже после передавал людей городской страже. Если сейчас просто увезти Оскара, через час сюда может войти мать Деллы, сосед или знакомый со складов. Футляр с браслетом может исчезнуть, защёлку могут починить. Возможно, в доме есть письма, записи расходов или другие вещи, которых я не заметил за десять минут. Их должен искать Наблюдатель, а не подросток с Анализом.

— Мать Деллы скоро вернётся, — говорю я. — Мы не знаем, закрывала она глаза или действительно ничего не понимала. Попросите патрульного остановить её у двери и объяснить, что дом временно закрыт после нападения. Отец пришлёт Наблюдателя и договорится с городским дознавателем.

— Разумно, — соглашается Вард. — Добавлю ещё одно: ваши наблюдения запишите сами, но не обсуждайте их с соседями и с девушкой. Чем меньше чужих наблюдений окажется в её рассказе, тем труднее потом будет обвинить её в повторении подсказанной истории. Я видел нападение на вас и слышал конец разговора. Это укажу отдельно. А теперь спускайтесь, господин Даллос.

Я благодарю его, затем спрашиваю Деллу, хочет ли она остаться дома, или уехать. Не решаю за нее (хотя поместье Даллосов кажется самым безопасным). Называю лицей, где можно обратиться к старшей наставнице и лекарю; наш дом, где будут Мира, охрана и отдельная комната; затем спрашиваю, есть ли родственница или знакомая семья, которой Делла доверяет больше. Она слушает, но выбирает не сразу.

— К вам, если можно. В лицее все станут… станут смотреть, а родственники позовут маму, наверное… Я не хочу сейчас с ней разговаривать. Я вообще не знаю, что ей скажу…

К чаю мы так и не притрагиваемся.

Кучер уже убежал к посту, выслушав короткое распоряжение Варда. Мы ждём его в карете с открытой дверцей. Внутри девушка выбирает дальний угол, укрывает колени лежащим на сиденье пледом и молчит. Я не пытаюсь разговорить ее, думаю, ей сейчас куда комфортнее побыть в тишине.

Городской патруль прибывает быстро. Двое стражников входят в дом, ещё один остаётся у крыльца. Через некоторое время Оскара выносят на жёстких носилках, уже пришедшего в себя, но с ремнями на руках и ногах. Он поворачивает голову к карете, успевает увидеть Деллу за стеклом и открывает рот. Кейл Вард говорит что-то вполголоса, после чего один из стражников закрывает створку патрульной повозки. Ни оправдания, ни угрозы до нас не долетают. У входа остаётся постовой, а Вард передаёт старшему краткое письменное свидетельство и возвращается на заднюю площадку нашего экипажа.

Дом закрывают. Мать Деллы туда не войдёт до появления дознавателя и людей отца.

— У нас ты сможешь оставаться столько, сколько потребуется, — говорю тихо. — Только сразу скажу: я не могу обещать, что всё останется между нами. О происходившем придётся рассказать моим родителям, Наблюдателю и городскому дознавателю, иначе мы не сумеем защитить тебя и доказать вину Оскара. Но я буду заранее говорить, кто узнает и зачем.

Делла кивает, не поднимая головы. Карета выходит на широкую улицу. Колёса ровно стучат по стыкам мостовой, за окном проносятся вывески, телеги и прохожие, занятые обычным вечером. Девушка несколько раз открывает рот, но решается заговорить только на следующем повороте.

— Почему он оказался таким слабым? — спрашивает она. — Я столько лет думала, что с ним ничего нельзя сделать… А ваш человек пришёл и за несколько секунд положил его на пол. Оскар даже стену сломал, но всё равно ничего не смог. Получается, его всегда можно было остановить. Почему тогда никто раньше не остановил?

В её мире Оскар не был просто сильным мужчиной. Он был стихийным бедствием, неотвратимым и неостановимым. Теперь Его Неотвратимость лежал связанным в патрульной повозке.

— Он не слабый, — отвечаю я после короткой паузы. — Оскар — взрослый Полевой боец. Просто всегда есть люди сильнее, так уж устроен мир. То, что один профессионал победил другого быстро, не означает, что ты могла сделать то же самое. Ты была ребёнком рядом со взрослым. И остановить его могли другие взрослые. Не ты.

Делла долго разглаживает большим пальцем складку на пледе, а потом всё-таки произносит:

— Я могла рассказать раньше… Не маме, потому что она… Нет, если бы я объяснила нормально, она, может быть, поняла бы. А теперь Оскара сядет в тюрьму, мама меня возненавидит, соседи всё узнают, а наш дом будут осматривать чужие люди. Я сама привела тебя туда. Ты из-за меня пострадал, стена сломана, семья разрушена. Наверное, если бы я просто потерпела ещё немного, ничего этого не случилось бы…

Вот здесь нельзя дать словам укорениться. Не спорить с каждым последствием и не обещать, что мать обязательно всё поймёт: я понятия не имею, как она поступит. Нужно отделить действия Деллы от действий Оскара раньше, чем страх снова свяжет их в одно.

— Посмотри на меня, пожалуйста.

Девушка нехотя поднимает красные глаза. Убедившись, что все внимание на мне, продолжаю:

— Ты не разрушила семью и ты не заставила Оскара нападать на меня. Ты лишь попросила меня зайти, потому что тебе была нужна помощь. И она правда была нужна. Я сам решил обвинить его в лицо, слышишь? Это было моё решение. Однако Оскар сам решил напасть на меня, он сам решил приставать к тебе раньше. Вот это — его вина.

В глазах девушки стоят слёзы. Голос дрожит.

— А если мама скажет, что я всё придумала? Она любит его. Он приносит деньги, помогает в лечебнице, всем рассказывает, какая я умная… Иногда он действительно добрый. Мы иногда могли нормально ужинать, он учил меня чинить застёжки, однажды всю ночь искал кошку соседки…

— Хорошие поступки не отменяют плохих, — пожимаю плечами. — Человек может искать кошку, оплачивать лицей и всё равно делать то, что ему запрещают. Я верю тому, что увидел, твоим словам и тому, как он повёл себя, когда услышал отказ. Если мать не поверит сразу, это будет её ошибка и её ответственность. Тебе не нужно сегодня убеждать её, не нужно защищать Оскара. Достаточно знать две вещи: ты говорила «не надо», а он продолжал. Вот в этом он виноват.

Она снова смотрит в окно. Дыхание понемногу выравнивается. Я не спрашиваю, что именно Оскар делал, как часто и когда всё началось. Эти сведения понадобятся дознавателю, но сейчас подробности удовлетворили бы только моё желание заполнить пустоты и разбередили бы незажившие раны девушки.

— Ты сердишься, что я не сказала сразу? — спрашивает девушка через несколько минут. — В карете ты всё время задавал вопросы, а я отвечала «не знаю». Даже дома я водила тебя по комнатам и надеялась, что ты сам догадаешься. Но это ведь глупо.

— Я сержусь исключительно на Оскара. На тебя — нет. Ты показала столько, сколько сумела, и этого хватило. Но в следующий раз, когда просишь меня войти в дом, желательно всё-таки начать с того, что внутри живёт Полевой боец.

Уголок её рта дёргается. До улыбки не доходит, однако напряжение слабеет. Делла вытирает щёку краем пледа.

Во дворе нас встречают двое караульных. Вард коротко объясняет им об атаке и о предшествующих ей событиях, о том, что задержанный передан городской страже, а дом находится под охраной постового. Один человек тут же уходит к кабинету отца.

Я предлагаю Делле руку, затем вовремя останавливаюсь и спрашиваю, нужна ли помощь. Она смотрит на ладонь, качает головой и спускается сама.

Навестить отца хочется как можно быстрее. Он за пару минут превратит нападение, обрывки фраз и несколько странных предметов в законное дело, от которого Оскар не откупится доброй репутацией (если такая у него есть, конечно). Но посреди двора стоит Делла. Девушку нужно как-то успокоить, утешить, дать ей безопасное место. В общем, сделать все то, в чем я топорен и практически ничего не смыслю.

Мать я нахожу в малой гостиной. Одного взгляда хватает, чтобы увидеть вытянутый ворот моего камзола, серую пыль на плече и Деллу, сидящую на самом краю дивана. Мира тратит пару минут на беседу со мной