— А здесь нужен куст побольше, — говорит Элина, прилепляя к основанию бесформенный ком и утыкая его короткими веточками. — Если встать за ним на колени, из галереи тебя не видно. Только нельзя прятаться после дождя, там с крыши льёт прямо за шиворот. А! Возле этой стены есть камень с тёмной полосой! На него надо наступить, потом взяться за водосток, и можно подняться на крышу кладовой. Но я так больше не делаю, — торопливо добавляет она, заметив мой взгляд. — Ну… Почти не делаю… А на углу летом живут ласточки! Слуги хотели снять гнёзда, потому что они пачкают карниз, но мама запретила.
Для Элины дом состоит из историй. Я смотрю на те же стены и вижу другое. Боковой проезд можно перекрыть одной тяжёлой повозкой. Из-за зимней галереи караульный у ворот не увидит часть сада. По крыше кладовой действительно легко добраться до окна второго этажа. Внутренняя лестница возле служебного крыла слишком узка для встречного движения, зато удобна для обороны. Если главный вход захвачен, семью можно вывести через оранжерею, затем вдоль стены к садовой калитке; но если предатель уже внутри, этот путь превратится в ловушку.
После Холта мысль о безопасности дома перестала быть отвлечённым упражнением.
Рука сама требует карандаш и лист, чтобы отметить мёртвые зоны, запасные выходы и места для караула. Едва удерживаю желание пойти в комнату и отметить увиденное.
Анализ охраны полезен, да, но его есть кому провести и без меня. Можно, правда, пройти дом с Наблюдателем, проверить посты и отдельно поговорить с отцом. Но если я удалюсь сейчас, Элина снова окажется за бортом, а макет превратится в очередной рабочий инструмент. В моей жизни и без того слишком много вещей, которые обязаны приносить пользу.
Я откладываю карандаш и продолжаю вырезать кладку. Модель всё равно останется упражнением для пальцев, а «Макетирование» никуда не денется. Но эта конкретная кривая глиняная усадьба лепится не для Хорна, отца или будущей охраны.
Через час главное здание уже узнаваемо. Мы обходим стол, меняемся местами и по очереди работаем над всеми сторонами: я ставлю трубы, вытягиваю карнизы и размечаю кладку, Элина добавляет ступени, кусты, чашу, ласточкины гнёзда, а я добавляю крошечную метлу возле разбитого когда-то окна.
Последняя деталь не имеет никакого отношения к внешнему виду усадьбы, зато сестра заразительно смеется.
Потом я присматриваюсь к её части работы и испытываю почти физическую боль. Западная стена заваливается наружу, три окна расположены на разной высоте, ступени больше подходят великану, а куст, за которым якобы можно спрятаться, напоминает морского ежа. Навык немедленно предлагает срезать стену, заново выставить каркас, выровнять проёмы и заменить половину деталей.
Элина замечает, куда я смотрю, отмечает аккуратность сделанных мной деталей и улыбка начинает исчезать.
— Криво получилось, да? Я могу снять стену. Ты сделаешь новую, а я лучше займусь деревьями…
Переделать действительно можно за десять минут. Я уже вижу последовательность движений: провести струной вдоль каркаса, размять снятую глину, раскатать пластину одинаковой толщины, приложить линейку. Макет станет точнее, а навык даже может получить повышение.
Только мы строим дом вместе. Если оставить от совместной работы лишь ту работу Элины, которая прошла мою проверку, получится не наш макет, а мой.
— Стена действительно немного кривая, — признаю я. — Но старое западное крыло несколько раз перестраивали, фундамент там проседал, а кладка и в настоящем доме не везде ровная. Оставим. Только верхний край укрепим, иначе крыша сползёт, когда глина начнёт сохнуть. Подержи здесь, я добавлю рейку изнутри.
Элина несколько секунд подозрительно изучает моё лицо, проверяя, не утешаю ли я её из жалости. Потом снова улыбается и придерживает стену обеими руками. Мы укрепляем её тонкой рейкой, заглаживаем стык и ставим крышу. Кривизна никуда не исчезает. Более того, теперь она окончательно закреплена конструкцией и станет частью готовой модели. Навык продолжает недовольно напоминать об ошибке всякий раз, когда я перевожу взгляд на западное крыло.
Придётся привыкнуть.
После этого Элина разговаривает почти без остановки. Рассказывает, как однажды проследила за Марсденом до винного погреба и обнаружила не тайное совещание, а проверку пробок; как прятала в зимней галерее раненую птицу; как хотела попросить отца разрешить ей занятия с настоящим луком, но Мира назначила дополнительные уроки танцев после того, как дочь наступила на ногу преподавателю. В некоторых историях Элина очевидно уменьшает собственную вину, в других — приписывает себе подвиги, совершённые садовником или служанками. Я не спорю. Иногда задаю вопросы, иногда смеюсь, иногда позволяю ей показать на макете место очередного происшествия. Дом понемногу обрастает жизнью, о которой я прежде почти ничего не знал.
Когда часы в мастерской показывают половину одиннадцатого, основная часть здания готова. Не хватает дальних хозяйственных построек, части сада и мелочей на крыше, а внутренний двор пока обозначен одной стеной и воротами. Глина блестит в свете ламп; кое-где на ней остаются наши отпечатки, вокруг доски лежат серые обрезки, инструменты и веточки. Элина утирает нос тыльной стороной ладони и оставляет на щеке длинную серую полосу.
Сестра проводит пальцем по краю доски, разглядывает кривое западное крыло и неожиданно говорит:
— Спасибо, что позвал меня. Я думала, ты теперь всё время будешь с папой, Хорном или своими взрослыми друзьями из лицея… У тебя каждый день что-то происходит, а когда ты дома, тебе приносят бумаги или приходят взрослые. Я понимаю, что ты выздоравливаешь и учишься, и это важно. Просто… ну… раньше ты хотя бы иногда сидел в комнате и мне можно было прийти. А теперь я боюсь, что ты стал совсем взрослым и тебе со мной больше не интересно.
Элина сбила меня с толку. За весь вечер это первая фраза, к которой у меня нет готового ответа.
— Мне интересно проводить с тобой время. Просто и другие дела тоже интересные или важные. Давай иногда работать вместе. Не обещаю, что мы будем лепить каждый вечер, так всё равно не получится. Но макет мы закончим вместе. И если я снова начну пропадать, можешь прийти и напомнить мне про кривую стену.
— Она не кривая, — машинально возражает Элина. — Там фундамент просел.
— Точно, — быстро поправляю я себя.
Сестра улыбается, затем словно понимает, что сказала слишком личное, и немедленно отступает от стола.
У стены стоит старое кресло с широкой спинкой. Возможно, сидя в нем, мастера рассматривают чертежи или ждут, пока нагреется заготовка. Элина забирается в него с ногами, заявляет, что посидит только до тех пор, пока я доделаю две трубы, и отворачивается к окну.
Я не мешаю ей прятать смущение. Накрываю остатки глины влажной тканью, убираю ножи и заканчиваю верхний край крыши. Потом всё-таки добавляю две трубы — не потому, что без них модель бесполезна, а потому, что пообещал.
Я рассчитывал потратить вечер на тренировку пальцев. В этом смысле всё получилось: кисти приятно устали, тонкие движения стали увереннее, а «Макетирование» заставило меня иначе посмотреть на знакомый дом. Системного сообщения, правда, не появилось. Навык не повысился, характеристика не выросла, новая способность не свалилась с потолка. И всё же пользу сегодняшний вечер принес.
— Всё, — говорю я. — На сегодня хватит.
Ответа нет. Я оборачиваюсь и вижу, что Элина спит. Она съехала боком, уткнулась щекой в крыло кресла и всё ещё держит в руке деревянный стек. Одна нога свесилась почти до пола, другая осталась под ней. В таком положении утром будет болеть всё тело, если ты, конечно, не ребенок.
Я осторожно забираю инструмент, гашу две из трёх ламп и прикрываю макет влажным полотном. Потом подхватываю сестру под колени и за спину.
Элина оказывается удивительно лёгкой. Она сонно вздыхает, устраивает голову у меня на плече и даже не просыпается.
После голема руки ноют, правое бедро отзывается на каждый шаг, но все же я несу двенадцатилетнюю девочку по коридору, хотя две недели назад и ходил-то с трудом.
