Элина вскидывает голову так резко, что прядь волос падает ей на глаза. Мира смотрит почти с таким же удивлением.
— Макет? — переспрашивает мать.
В одном слове нет неодобрения, только искреннее недоумение, но его хватает, чтобы я и сам на мгновение усомнился в предложении. Я прикидываю, есть ли в моем предложении лепить из глины что-то нехорошее?
Для сына знатного Дома существуют десятки приличных способов занять вечер. Каллиграфия развивает почерк и терпение, рисование — вкус, музыка — слух, гравировка — точность, миниатюры и моделирование — пространственное мышление. Даже рукоделие никого особенно не удивит, пусть и считается в основном женским занятием. А я после семейного ужина собираюсь тащить младшую сестру месить глину.
Впрочем, не плевать ли?
— Да, макет. Спать мне всё равно пока не хочется, а пальцам после сегодняшней тренировки полезна спокойная работа. Если, конечно, Элина зах…
— Хочу! — быстро отвечает сестра. Впервые за весь ужин она улыбается, тут же забывает о несчастной картофелине и начинает говорить гораздо быстрее: — Только в твоей комнате мы всё испачкаем. И стол у тебя занят бумагами. Пойдём в хозяйственную мастерскую, да?
Я поворачиваюсь к матери. Мира, судя по внимательному взгляду, всё ещё пытается понять, почему после ушибов и серьёзного разговора с отцом меня внезапно потянуло к глине. Затем замечает саму сестру — оживившееся лицо, распрямившиеся плечи и то, как Элина наконец начинает есть рыбу вместо того, чтобы скомканно закончить ужин.
— Хорошо, — решает мать. — Можете поработать в мастерской. Я попрошу зажечь там лампы и принести вам фартуки. Элина, только знай, помощь брату не освобождает от завтрашних занятий и не даёт права заснуть лицом в глине. До половины двеннадцатого, не дольше!
Тон остаётся практичным, но в нём появляется тепло. Мира тут же велит слуге подготовить пристройку.
Элина за следующие пять минут съедает больше, чем за предыдущие двадцать, едва не подавившись от спешки.
Хозяйственная мастерская стоит в отдельной каменной пристройке за служебным двором. От главного дома к ней ведёт крытый переход, так что зимой мастерам не приходится таскать доски, посуду и сломанные замки под дождём. Это не та гравировальная комната возле малого тренировочного зала, куда я всё ещё собираюсь заглянуть. Та предназначена для тонкой работы с рунами: там свои столы с закрепленными зажимами, в шкафах лежат лупы, резцы, есть отдельный шкаф с пластинами и химическими составами. Здесь всё грубее, тяжелее и разнообразнее. У дальней стены сложены доски и короткие брусья, под ними стоят козлы, лучковые пилы и рубанки. В кузнечном углу помещаются маленький горн с ручными мехами, наковальня, тиски и стойка молотков. Рядом лежат петли, скобы, заготовки ключей и металлические полосы для ремонта сундуков и дверей. Возле окна устроено место гончара: низкий круг, чан с водой, закрытые лари с глиной, струны для резки и полки, где сохнут чашки, кувшины и небольшие изразцы. Ещё здесь есть верстак кожевника, ящики с гвоздями и крепежом, банки клея, масла и лака, мотки верёвок, формы для свечей и целый шкаф непонятных деталей.
Большой Дом не может всякий раз посылать человека в город из-за треснувшей крышки, сломанной защёлки или нового держателя для лампы. Маркетплейсов, где можно заказать любую мелочь и получить её уже завтра, сюда не завезли, да и городские мастера редко держат готовыми вещи, подходящие к старой мебели Даллосов. Простое чинят и делают на месте, сложное заказывают по образцу. Здесь могут подогнать оконную раму, выточить ножку стула, отлить скобу, склеить футляр, заменить ремни на доспехе или изготовить пробный образец, который потом отнесут настоящему мастеру. Судя по следам на полу и стружке возле верстака, пристройка не простаивает. Сейчас работников нет, зато лампы уже зажжены, на широком центральном столе лежат два полотняных фартука, а рядом ждут миска воды, деревянные дощечки и ком серой глины под влажной тканью.
Элина надевает фартук и сразу тянется к глине, но я успеваю перехватить её руку.
— Сначала основание и размеры. Если начнём лепить дом прямо на столе, к утру у Даллосов появится новая усадьба, которую нельзя перенести, не разрушив.
— Старый макет можно переносить, — напоминает сестра. — Почему мы его не продолжим? Там уже есть дом, галерея, сад и мои деревья. Нужно только сделать второе крыло, конюшни и дальнюю стену.
— Я хочу немного другой макет. Старый показывает комнаты и пути внутри, а этот будет изображать дом снаружи: высоту стен, окна, крыши, двор и то, как всё выглядит с разных сторон. И глина позволит сделать формы точнее.
Это правда, хотя не вся. После повышения «Макетирования» старую работу вспоминать больно. Тогда я путал масштабы, подгонял длину коридоров на глаз. Модель помогла мне изучить дом и принесла навык, но теперь выглядит как карта, которую нарисовали по рассказу человека, однажды пробежавшего мимо нужной улицы. Переделывать её бессмысленно: проще начать заново.
Элине это объяснение ни к чему. Для неё старый макет ценен не точностью, а нитяными кустами, тайными местами и днём, который мы провели вместе. Если я назову его примитивным, она услышит совсем не то, что хотел сказать я.
Мы выбираем гладкую доску шириной примерно в два локтя и застилаем часть стола влажным холстом. Глину отрезаем от большого кома туго натянутой струной, несколько раз с силой бросаем на толстую доску, затем проминаем ладонями, выгоняя воздух и сухие прослойки. Плечо протестует, но тяжёлую часть работы я не уступаю Элине, девочка тем более не справится — она помогает готовить каркас. Из тонких реек собираем прямоугольник главного здания, я намечаю боковые крылья, зимнюю галерею и внутренний двор. Рейки соединяю короткими шпильками и перевязываю вощёной нитью; для углов ставлю проволочные стойки, чтобы влажные стены не поползли, пока глина подсыхает. Старые измерения сохранились в записях, кое-что помнит прежний Корбин, остальное мы восстанавливаем по числу окон, ширине проездов и дорожек и расстояниям, которые оба проходили сотни раз.
Я собирался сделать простой внешний макет: дом, двор, дорожки и несколько деревьев, достаточных для общего вида. Вот только «Макетирование» придерживается другого мнения. Стоит прижать к каркасу первую раскатанную пластину глины, и взгляд сразу отмечает слишком толстую стену, неверный наклон цоколя и разницу в ширине соседних окон. Я вижу, где фасад должен выступать на половину пальца, как провести карниз, какой глубины оставить арку над боковым входом. Даже кладка перестаёт быть гладкой серой поверхностью: навык подсказывает размер каменных блоков, смещение рядов и отдельные клиновидные камни над проёмами. Это не готовое знание и не волшебная память. Если я не видел восточную стену достаточно внимательно, навык не придумывает её за меня. Зато в знакомых частях он безжалостно показывает каждую неточность.
— Насколько подробно мы его делаем? — деловым тоном спрашивает Элина, наблюдая, как я кончиком узкого ножа прорезаю уже четвёртый ряд кладки. — Если ты вырежешь каждый камень, мы закончим, когда я стану старше мамы!
— Дом и двор сегодня. Остальное потом. Камни… — Я смотрю на стену, где ровные линии действительно начинают складываться в узнаваемый фасад. — Отдельные камни можешь не вырезать.
Сестра довольно улыбается. Она устраивается с противоположной стороны стола и берётся за западное крыло.
Некоторое время мы работаем молча: я раскатываю глину скалкой, переношу пластины на каркас и срезаю лишнее; Элина лепит выступы, ступени и оконные рамы, пользуясь костяными стеками. Потом сестра начинает рассказывать. Оказывается, нижнее окно возле зимней галереи заменили весной после того, как она попыталась снять застрявшего на карнизе бумажного змея метлой. Змей остался на месте, зато метла разбила стекло. Трещину в каменной чаше у заднего крыльца оставил не мороз, как уверял садовник, а Элина, когда проверяла, выдержит ли край её вес. Между двумя кустами сирени у стены есть пустое место, где можно сидеть, не попадаясь на глаза наставнице по вышиванию; правда, из кухни его видно, поэтому повариха всегда знала, где прячется юная госпожа, и молчала в обмен на обещание не таскать горячие пирожки с противня.
