…Наутро после скорого завтрака мы пошли посмотреть шурфовку в натуре. Шли вверх по речке по протоптанной шурфовщиками тропинке. Долина имела почти строгое направление с запада на восток. Истоки реки, к которым мы продвигались, терялись где-то на западе в гряде среднегорья. Верхняя часть долины напоминала корытообразную форму с плоским дном. Благодаря довольно заметному уклону открытая, почти безлесная долина хорошо просматривалась во всю ширину и длину до холмистых увалов в верховьях.
Подгоняемые покрепчавшим морозцем, мы бодро шагали друг за другом к верховьям, решив начать осмотр шурфов с самой верхней из линий. Порой останавливались, чтобы перевести дыхание, окинуть взглядом проходимые участки долины с линиями, и снова продвигались.
Рабочие выбрасывали грунт из оттаявших за ночь шурфов. Вокруг них уже резко выделялся на снегу свежевыброшенный, уложенный в кучки-проходки грунт темно-серого галечника с примесью ржавого суглинка. Еще ни один шурф не был пробит до плотика, но в одном из них последние проходки уже содержали редкие золотинки. Пока промывальщик промывал пробу из выгруженной породы, я тщательно рассматривал состав гальки. Мне хотелось убедиться самому: действительно ли среди нее нет гальки кварцевого порфира и кварца. И в самом деле встретилось только несколько небольших галечек молочно-белого кварца без всякого признака оруденения. Примерно такое же положение оказалось и на следующих линиях, ниже этой. Два-три шурфа были углублены больше, чем остальные, и в этих шурфах, в последних проходках, содержание золота заметно увеличивалось, попадались более крупные золотины.
Осмотрев все намеченные линии выше зимовья разведчиков, мы поднялись на ближайший склон долины, чтобы еще раз внимательно оглядеть ее с высоты. Опять отметили, что нет высоких террас, кроме редких коротких обрывков их, отсутствуют и какие-либо признаки происхождения долины в результате скольжения ледника (тем более, что в верховьях не было высоких гор). Да, заполнившие ее осадки являлись типичными речными наносами. Против нас и книзу характер долины заметно изменялся. Залесенность становилась гуще, особенно на островках между разветвляющимся на протоки руслом. Терраса на противоположном правом берегу Колымы заканчивалась горными цепями. На северо-востоке видимой части горизонта, на фоне серого неба выделялись чистой белизной округлые купола и крутые безлесные склоны гранитного массива Утиного Носа (Усугунья). Правее — на юго-востоке терялись вдали более низкие горные гряды.
Еще раз внимательно осмотрев долину Бючаннаха и полюбовавшись открытыми бескрайними просторами этой горной страны, раздвоенной широкой могучей Колымой, мы спустились и направились к последней из начатых шурфовкой нижней линии. На ней в некоторых углубленных, но еще не добитых до плотика шурфах тоже появились первые пробы, содержащие по несколько золотинок. Осмотром их закончилось наше знакомство с разведкой Бючаннаха. Возвратившись в зимовье, мы нанесли на схемы намеченные дополнительные шурфовочные линии и вскоре, распростившись с разведчиками, отправились обратно на Оротуканскую базу…
По возвращении дни снова потекли в повседневной работе. Нужно было осмыслить и обобщить наблюдения и выводы, полученные на разведке Бючаннаха, познакомиться с продвижением геологических отчетов, составлением уточненных карт и разрезов, изучить шлифы горных пород под микроскопом. Приходилось принимать участие совместно с Казанли и геологами в составлении сводной карты гидросети — основы для будущей сводной геологической карты, увязывая ее с опорными точками, полученными с приближенной триангуляцией и определенными астропунктами.
Все это чередовалось у меня с хозяйственными делами: заботой о продолжающейся достройке базы, переговорами с оленеводами прибывающих очередных транспортов с грузом, с распределением и отправкой вновь приехавших из бухты Нагаева рабочих и т. п.
Мария Яковлевна, кроме таких общественно-служебных занятий, как изготовление фотографий к отчетам Новикова, Рабинович, Казанли и моего, метеорологические наблюдения, составление их сводок, графиков, списков образцов, приведение моих сборов в порядок и т. п., взялась обучать Дмитрия Дроздова — по его просьбе — чтению, письму и арифметике.
Дроздов был зачислен в нашу экспедицию с группой зейских старателей. Ему было не более 25 лет. Родом он из глухого таежного поселка, где не было поблизости школы. Да если бы и имелась начальная школа, учиться он все равно бы не смог, так как с детских лет вынужден был помогать матери по хозяйству. Отец несколько лет назад ушел на какие-то дальние прииски, да так и пропал без вести. Как только подросли младшие брат и сестра и смогли включиться в работу, он оставил родительский дом и направился на заработки на один из зейских приисков, чтобы скопить денег и поступить куда-нибудь учиться. Прииск к тому времени выработался, заработок оказался небольшим, и как только начались сборы группы старателей на Колыму, в экспедицию, он упросил взять его с собой.
Был он среднего роста, коренаст, черноволос и, как многие брюнеты — с матово-смуглой кожей, хранящей на щеках еще нежный румянец юности. И вообще был он по-своему красив. Красив молодостью, четкими, словно резными чертами лица, ярким припухлым ртом. Он редко смеялся, даже если кто-то и рассказывал что-нибудь смешное. Большие умные карие глаза его смотрели открыто и доверительно, иногда казались чуть печальными.
Среди опытных зейских старателей он чувствовал себя не очень уверенно, ведь многие из них были гораздо старше его и не упускали случая посмеяться над его неопытностью и некоторой наивностью. Приметив в бухте Нагаева чем-то покорившего его Степана Степановича Дуракова, Дроздов прибился к нему, попросил взять с собой, определить «куда не то» возле себя, чтобы научиться «чего-нибудь робить» в экспедиции.
Ни от какой работы он не отказывался и выполнял ее старательно. Оценив эти качества Дроздова, Горанский пытался даже уговорить его остаться при нем на хозяйственных работах, однако тот по-своему деликатно, но решительно отказался, сославшись на желание освоить шурфовку и стать разведчиком. И вот теперь он ждал на Оротуканской базе отправки на разведучасток в долину речки Разведчик.
Еще в бухте Нагаева он стремился повысить свою грамотность, зачатки которой приобрел самоучкой. Корявым почерком мог написать короткое письмо, заявление, немного умел читать и увлеченно тянулся к книгам. Даже привез с собой три книжки, купленные во Владивостоке. Одна из них оказалась трудной для его понимания, и он обратился за помощью к Горанскому. Но Леонид Александрович куда-то спешил и посоветовал обратиться к сидевшей неподалеку Марии Яковлевне. Ма, удивившись выбору книги, популярно объяснила ему суть содержания, посоветовала начать чтение с более простых книг и сама помогла ему подобрать литературу. Так началось шефство Ма над Дроздовым, которое вскоре должно было прерваться из-за его отъезда вместе с Дураковым на Разведчик.
Все это время он дисциплинированно приходил к нам в определенное время и терпеливо занимался чтением вслух, писанием диктантов, решением примеров и простых задач. Сначала смущался, делая ошибки в произношении и написании слов, неправильные действия в арифметике, но вскоре привык и старался держаться свободнее, с почтительным уважением. Иногда к занятиям по математике привлекался и я — составлял (за неимением учебников) примеры на арифметические действия и простые задачи.
Безудержное стремление и упорство Дроздова незамедлительно сказались на результатах. Через некоторое время он стал бегло читать, несколько исправлялась его речь, появились новые слова в лексиконе. Да и задачи, примеры решались им более бегло.
За время занятий Дроздов очень привязался к нам и даже прослезился при прощании перед отъездом на разведучасток. Я пообещал взять его на лето рабочим в свою партию, где он смог бы продолжить обучение.
Многие вечера мы с женой проводили дома. Удобно устроившись у стола близ лампы, погружались каждый в чтение своей книги. Ровное умеренное тепло, рождаемое бесшумно тлеющими дровами в печке, успокаивающий полумрак в комнате, зеленоватый от абажура настольной лампы, ярко освещенный стол с разложенными книгами — все это располагало к внимательному чтению, осмысливанию прочитанного, раздумью.
