– Как вы думаете, вы могли бы сейчас вернуться к дому Снайдера? – спросил он у неё.

– Не знаю, – ответила она. – Зачем?

– Мы хотели бы детально восстановить всё, что произошло за то время, пока вы и мистер Лойд были … заложниками. Это может быть полезным, как при задержании Паддикомба, так и в преследовании по закону ку-клукс-клановцев, кто делал… ну, принял участие в завершении грязной работы, – закончил агент извиняющимся голосом.

Повторить кошмар, подумал я. Вот это как раз то, что надо сейчас Рут-Клер.

– Да, конечно, – сказала она. – Когда?

– Найдрах и Дэвисон присоединились к нам? О’кей. Отлично. Они отвезут вас и мистера Лойда туда через двадцать или тридцать минут.

Моросящий дождь превратился в ливень. Когда мы ехали к кирпичному дому с агентами Найдрахом и Дэвисоном, по радио передали, что дождь вызвал уже затухающий ураган, подошедший к побережью Луизианы. «Счастливчик» МакИлрой, подумал я. Очень захотелось, чтобы буря посвирепствовала – день, а то и два – над передающими башнями Большого Христианского Центра Америки в Рехоботе, что в Луизиане. Моё настроение было скверно-мстительным. Агенты впереди перешёптывались друг с другом, словно взрослые перед комнатой со спящими детьми.

Мы припарковались у кирпичного здания и стали ждать, чтобы дождь немного утих. Найдрах, который сидел за рулём, оставил двигатель включённым, чтобы мог работать кондиционер – в противном случае мы бы задохнулись в этой ужасающе влажной жаре. Глядя в залитое дождём окно, я увидел Брайана Ноллингера, который стоял возле кургана, который поглотил Тиверса и Адама. Он приехал из Бьюла Форк с двумя другими следователями. Они оставались в своей машине, тогда как Ноллингер склонился под небесным потопом как бамбуковая палка, его бабушкины очки затекли, а с его усов а-ля Фу Манчу лило в два ручья.

Я открыл окно.

– Какого чёрта ты собираешься тут делать? – закричал я.

Он посмотрел на меня. Приняв почти молитвенную позу, он наклонил голову в сторону размытого холма.

– Я в трауре. Я приехал сюда, чтобы оплакать утрату, мистер Лойд.

Сквозь стиснутые зубы Рут-Клер проговорила:

– Он не прав.

Несмотря на это, Ноллингер переживал из-за своей возможной утраты. Отвернувшись от нас, он присел на корточки, словно паломник у подножия холма. Возможно, полагал я, он чувствует скорбь по Адаму … но ещё бóльшее огорчение он испытывает по упущенным возможностям. Его фигура, сидящая на корточках под дождём, раздражала как меня, так и Рут-Клер. Но часть стыда и смущения, которые я испытывал за антрополога, переносились мной и на совесть Пола Лойда. Если бы я не пошёл к нему в феврале в его обезьянник, сейчас возможно Адам был бы жив …

– Ребята, вы не могли бы отправить этого придурка обратно в Атланту? – спросил я у агентов.

Найдрах оглянулся на нас через плечо.

– Он здесь как консультант. Наш шеф считает, что его комментарии могут быть полезны. Мы не позволим ему беспокоить вас или миссис Монтарас.

Меня передёрнуло от этого имени. БРД подтверждало этим правомочность брака Рут-Клер с Адамом, и их агенты вежливо называли её в соответствии с законным именем, полученным в браке. Миссис Монтарас бросила на меня непроницаемый, но далеко не робкий взгляд.

Дождь стал слабее, а потом прекратился совсем. Пекановые деревья и заросли ежевики стали подсыхать. Красноватая грязь вокруг курганов означала ненадёжность почвы, но Найдрах установил, что, если мы не боимся немного испачкаться, мы могли бы начать расследование. Он будет играть роль Тиверса, Дэвисон – Паддикомба, а Ноллингер – Адама.

Рут-Клер наложила вето на эту идею. Ноллингер должен был сесть в другую машину, так как агент, привезший его, стал играть роль Адама. Найдрах одобрил такую замену, и под облачным покровом, разрушающимся как трескающаяся корка черничного пирога в духовке, мы реконструировали то, что произошло. «Тиверс» и «Адам» играли аккуратно, не подходя близко к отверстию бездонного бака, но Рут-Клер всё равно начала тихонько плакать. Она отклонила предложение Найдраха сделать перерыв или отложить всё, и мы справились за двадцать минут, делая краткие паузы на фотографирование и высказывание тех или иных догадок. Солнечные лучи вдруг яркими пятнами света легли на мокрую красную глину. Мы стояли недалеко от неё, не желая уходить. Это место странно привлекало, наподобие кладбища или руин древнеримского акведука.

Затем откуда-то издалека мы услышали пение без слов, типа пение а-ля-капелла. Мелодия напоминала церковный гимн, что-то похожее я слышал очень давно, когда в одно воскресенье сидел на скамье в конгрегациональной церкви между матерью и старшим братом, у которого возник приступ нервозности и который появился сейчас и у меня: «Это мир Отца Моего». Напев имел такое резонансное воздействие, что по моему телу побежали мурашки – несмотря на удушающую июльскую духоту. Рут-Клер, Ноллингер, агенты БРД и я застыли на своих местах. Мы как зачарованные пересматривались друг с другом. Напев прекратился, сменившись полудюжиной или чуть больше резких выдохов, а затем возобновился снова с действовавшей мне на нервы жуткостью.

– Адам! – закричала Рут-Клер. Она побежала на вершину кургана. – Адам, мы здесь!

– Будьте внимательнее! – предостерёг её Найдрах.

Напев прекратился. Все ждали. Донёсся звук падающих в колодец камешков. Ещё одна серия пронзительных стонов и хрипов. Через шесть или семь холмиков от нас над той бочкой, пронзающей холм на неизвестную глубину, появилась голова Адама! На ней возле гребня блестела свежая рана, нижняя губа выпячивалась, словно ломтик баклажана, всё тело испещряли порезы и царапины.

Удар. Два удара.

Голова Адама снова исчезла из поля зрения.

– Адам! – запричитала Рут-Клер.

Перевалив через первый холмик, она побежала к следующему, закрывавшему её от мужа. Но Адам появился в поле зрения, прежде чем она достигла этого холмика. На нём был, как теперь могли видеть все, пурпурный халат, в котором Э. Л. Тиверс принял смерть. Он слишком широко в складках висел на жилистом теле Адама. Он был уместен на нём как туристическая палатка на рыцарской стоянке, но сиял монархическим огнём, хотя и был мокрым и порванным. В низу соединённых между собой баков он без всяких сомнений надел его, чтобы защититься от дождя и согреться в темноте. Но сейчас нёс халат как уступку нравам Западной Джорджии. У него был вид канализационной крысы, вылезшей из своего хтонического жилища: Король канализационных крыс.

Рут-Клер обняла его, а он обнял её, и Нолингер, агенты БРД и я не увидели больше ничего другого, кроме его чёрных кровоточащих рук, утешающе поглаживающих Рут-Клер по спине.

– Неудивительно, что он выбрался оттуда, – сказал мне Ноллингер вполголоса, стоя под углом ко мне. – Его предки – те, которых воины Кикембу продали агентам Сэйида Саида в Браванумби, – жили в пещерах гор Лолитабу. Вот так они и оставались неизвестными для современных людей на протяжении многих тысячелетий. Адам вырос на Монтарасе, маленьком островке Луи Резерфорда недалеко от Эспаньола, но он явно сохранил некоторые подземные инстинкты, приобретённые его более не столь отдалёнными предками в Восточной Африке. Я имею в виду, что мало кто из нас, Homo sapiens, смог бы выжить в таких условиях …

– Почему бы тебе просто не заткнуться? – сказал я.

Ноллингер пожал плечами и замолчал. Весь довольный он покачивался на каблуках, не вытаскивая рук из карманов. Моя первоначальная радость от возвращения Адама из стана мёртвых сошла на нет, как сходит игла стерео проигрывателя с дорожки в конце проигрывания пластинки – мой соперник вернулся.

И мой соперник явно торжествовал. Вскоре после происшествия с Ревностной Зиготой и компанией, Рут-Клер продала мне ферму Парадайз и перебралась в Атланту. Хотя она была убеждена, что большинство её соседей не разделяют экстремистские взгляды ку-клукс-клановцев, она больше не чувствовала себя комфортно в округе Хотлепойя. Также она хотела установить более близкие контакты с галереями, выставлявшими её картины, или организовывавшими выставки, и, кроме того, ей надоел сельский образ жизни. Что касается Адама, то он приспособился к городским условиям так же быстро, как и к пасторальным радостям фермы Парадайз, а Служба по Иммиграции и Натурализации прекратила свои попытки выслать его на Карибы.