Дверь. Он помнил дверь. Просил прощения, а она открылась. Что-то светило в лицо. Он кому-то кланялся. И ему ответили. Такаяма перестал пить.

Что ответили, вспомнить не удавалось. Только то, что после этого можно было перестать говорить.

Ещё была лиса. И что-то про птицу.

Он умылся, промокнул лицо бумажным полотенцем и вышел за коробкой.

За стеклом сидела маленькая серая лиса. Такаяма остановился.

Лиса тоже смотрела на него. Потом наклонила мордочку — сначала в одну сторону, потом в другую. Он невольно потрогал рожки.

— Это ты? — спросил тихо.

Лиса зевнула. Из туалета вышла женщина с ведром.

— Опять ты? Кыш!

За стеклом мелькнул хвост. Такаяме показалось, что следом ещё один, но он моргнул, и там уже никого не было.

Он подобрал парчу. Сложить не получилось; золотые птицы всё время съезжали на пол. Тогда он завернулся в неё, взял коробку и вышел.

По дорожке шли две школьницы. Одна увидела его и схватила другую за рукав. Обе замедлили шаг.

Такаяма поклонился. Они поклонились в ответ. У одной телефон уже был поднят.

Он хотел сказать, что всё в порядке, но не нашёл, с чего начать, и пошёл к остановке.

В автобусе мальчик лет пяти долго рассматривал его из-за маминого локтя.

— Мама, демон.

Мать перехватила маленькую руку прежде, чем та успела указать пальцем.

Такаяма посмотрел в окно. В стекле, поверх зимнего города, ехали его рожки.

На входе в офис охранник оглядел парчу, коробку, потом поднял взгляд к голове Такаямы.

— Одну минуту.

Он снял трубку, набрал внутренний номер и, прикрыв ладонью микрофон, что-то негромко спросил. Выслушал ответ. Ещё раз посмотрел на Такаяму.

— Проходите.

Такаяма приложил пропуск к считывателю. Тот пискнул, и турникет открылся.

В офисе было тихо. Кто-то пил воду прямо из большой бутылки. У принтера стоял Сато и смотрел в него так, будто ждал извинений.

Такаяма поставил рисоварку возле своего стола.

Мори поднял глаза.

— Такаяма-кун.

— Да.

— Ты в чём?

Такаяма посмотрел на парчу. Снял её, аккуратно повесил на крючок для пальто. Птицы свесились почти до пола.

— Я был в храме.

Мори помедлил.

— Это вчера раздавали?

Сато обернулся от принтера.

— Наверху, — пояснил Такаяма. — В Токивасурэ.

— Там закрыто.

— Мне открыли.

Он произнёс это и вдруг вспомнил мальчика. Маленького. Тот стоял в двери, подняв к нему лицо.

— Там ребёнок.

Мори снял очки.

— Какой ребёнок?

— Мальчик. Он сказал, что он маленький храм.

За перегородкой фыркнули.

Сато подошёл поближе, уже с телефоном.

— Такаяма, повернись.

— Зачем?

— Второй рог не видно.

Такаяма повернул голову. Теперь было видно оба.

Щёлкнула камера.

— И лиса, — сказал он. — Лиса точно была.

— Лисы там есть, — отозвался Мори, возвращая очки на нос.

— Она меня вела.

— Куда?

Такаяма посмотрел на рисоварку.

— В зоопарк.

Сато согнулся пополам от смеха. За перегородками зашевелились; теперь всем было интересно.

— А это что? — Он показал телефоном на оберег. — За хорошее поведение?

Такаяма накрыл мешочек ладонью.

— Орден.

Он сам не ожидал, что скажет это так уверенно.

Сато рассмеялся ещё громче.

Нисимура подошла с мокрым полотенцем.

— На. Попробуй.

Такаяма прижал его к волосам. Потёр. Поморщился.

— Не дери, — сказала она. — Покажи.

Потрогала пучок над ухом, понюхала пальцы.

— Смола. Ты куда залез?

— Не помню.

— Вижу.

Она забрала полотенце.

— Пока не трогай. Только волосы повыдираешь.

Такаяма опустил руки.

Нисимура посмотрела на парчу, на тёмные мокрые следы под его ботинками. Спросила тише:

— Ты где спал?

— Там. У зоопарка. Возле батареи.

Она ещё секунду смотрела на него, потом кивнула.

— Пальто у Ямады. Он вчера забрал, когда тебя не нашли. Напишу ему.

Такаяма открыл рот, но она уже ушла к своему столу.

Мори откашлялся.

— Ну что. Пора работать.

За перегородками понемногу затихли. Сато кому-то отправлял фотографию. Принтер наконец зажужжал.

Такаяма сел и включил компьютер.

Пока экран загорался, он коснулся мешочка на пиджаке. Шнурок был завязан крепко. На два узла.

Он повернулся к Нисимуре.

— Спасибо.

Она подняла глаза поверх монитора.

— Угу.

Такаяма убрал руку с оберега и придвинул клавиатуру. Парча висела за спиной. Нужно будет отнести обратно.

В последнюю ночь года внизу, в городе, звонили колокола. Их удары доносились с разных сторон, не совпадая друг с другом. У замка колокол гудел низко, ближе к насыпи — звучал выше. Третий, совсем далёкий, был слышен лишь в паузах между ударами двух других.

Котори вышел на крыльцо и принялся считать. На тридцати сбился: два колокола ударили почти вместе. Он поднял палец, подождал, не повторят ли, и махнул рукой.

Во дворе лежал нетронутый снег. Котори спрыгнул с последней ступеньки, поскользнулся, взмахнул руками и устоял. Оглянулся на крыльцо. Никого.

К колоколу он пошёл уже осторожнее. Бревно по-прежнему лежало под снегом. Котори обошёл его и приложил ладони к позеленевшему боку колокола.

Внизу снова раздался удар. Под пальцами слабо дрогнул металл.

— Слышишь?

Он прижался ухом к колоколу и подождал. После следующего удара внизу колокол отозвался — чуть погодя, едва слышно.

Котори улыбнулся и передвинул ладонь повыше, подальше от трещины.

— Вот и ты звонишь. Только слушать надо вблизи.

Он оставался с ним, пока внизу не стихло.

Утром никто не поднялся. Котори обмёл ступеньки, поправил термос и стряхнул снег с банки. Постоял у ворот, глядя на тропу.

Потом нашёл ещё немного хвои, которую можно было подмести.

С той ночи, когда они водили по городу мужчину в парче, прошло чуть больше двух недель. Гин теперь заглядывала почти каждый вечер. Раньше она говорила, а Котори слушал; теперь порой не успевала доесть тофу, как он задавал новый вопрос. На «потому что так» уже не соглашался. Однажды она попросила его помолчать, он послушался — и через минуту Гин сама спросила, чего это он надулся.

Гин пришла в сумерках и сразу легла на нижнюю ступеньку.

— На меня наступили.

— На хвост?

— На всю.

Котори отложил метлу, присел рядом.

— Покажи.

— Нечего там показывать. Лапы убери.

Она вылизывала бок. Котори убрал руку, но остался на корточках, пока Гин не потянулась и не перелегла на другую сторону. Тогда достал гвоздь.

Черта вышла ровная. Пятьдесят вторая. Котори сдул стружку: второй ряд почти дошёл до края ступеньки.

— Внизу очередь с ночи, — сказала Гин. — От святилища до самого поворота. Один и тот же на меня дважды наступил. Туда и обратно.

— Все просить пришли?

— Все. На год вперёд.

Котори посмотрел на тропу.

— У нас без очереди.

Гин приоткрыла глаз.

Он покрутил гвоздь между пальцами и убрал в карман.

— Ладно. Зато ступеньки целы.

— И деньги повсюду, — сказала Гин. — Детям в конвертах дают. Просто так, за то, что дети.

— Всем?

— Своим, наверное. Я не спрашивала.

Котори вытянул ноги и посмотрел на них. Подтянул сползший рукав.

— А как они узнают, что свой?

— По лицу. По тому, кто у них дома ест.

— Тогда тебе должны.

Гин подняла голову. Котори смотрел на неё совершенно серьёзно. Только уголок рта дрогнул.

— Очень смешно, — сказала Гин и снова занялась боком.

На следующий вечер Котори собрался в город. Рукава закрепил полосками ткани: надоело подворачивать. Проверил карманы. Два гвоздя, обрывок шнурка, гладкий камешек, который хорошо лежал в ладони. Камешек оставил на ступеньке. Остальное могло пригодиться.