— Ты вырос за ночь. Аякаши так не растут.

Котори посмотрел на колени, торчавшие из-под куртки.

— Я думал, это одежда села. Мы ведь под дождём шли.

— Одежда тут ни при чём. Растут люди, лисы — те, у кого дети бывают. Только им на это годы нужны. Из аякаши ещё растут те, кто своих ест.

— Но я никого не ел. Значит, я кто-то ещё?

— Ты прочее, — сказала Гин, оглядывая его рукава. — А про прочее не написано, как оно растёт.

— Тогда ты напиши. Теперь ты видела.

— Мой почерк никто не разберёт.

Котори поднял ладонь и посмотрел на неё, растопырив пальцы.

— Нож вчера был длиной с мою ладонь. А утром я приложил руку — пальцы за остриё выходят. Я ещё подумал, что он стал короче.

Гин долго смотрела на его руку. Когда она снова подняла глаза к лицу, голову пришлось запрокинуть сильнее.

— Ничего у тебя не стало короче. Ни нож, ни куртка. Ты сам посмотри, какой высокий стал.

Он опустил руку и попробовал выпрямиться. Куртка потянула под мышками.

— И что мне теперь делать?

— Пока не знаю. Ты только не подходи близко, дай мне самой сначала разобраться.

— Хорошо. Я буду здесь, во дворе.

Он подождал, пока она подберёт хвосты и подвинется к краю ступеньки, и спустился с другой стороны.

Колокол висел на прежнем месте. Котори положил ладони на нагретую солнцем бронзу и только потом заметил, что не поднялся на носки. Раньше иначе было не дотянуться.

Он постоял, прислушиваясь. Внизу ещё не звонили, и колокол молчал. Можно было толкнуть его самому, как в первую ночь, но Котори оглянулся на Гин и убрал руки. Она следила за ним со ступеньки, всё ещё взъерошенная.

Он вернулся к крыльцу и сел возле термоса. Гин осталась ниже. Когда в городе залаяла собака, она даже не повернула уха.

— Надо у старших спросить, — сказала она, глядя в зал. — Они давно живут, может, уже видели такое.

— А если не видели, тогда что?

— Тогда будем ещё искать. Сначала надо у них узнать.

Котори посмотрел на её лапы. Дождь отмыл их, а после прошлого похода подушечки были совсем серые.

— Ты опять сегодня пойдёшь? Мы только вернулись.

— А чего ждать? Вдруг ты к завтрашнему утру ещё вырастешь.

Гин почесала ухо и посмотрела на тропу. Точно так же она смотрела в мае, прежде чем убежать на два дня.

Котори уже открыл рот, чтобы сказать: «Не ходи к ним больше», но остановился. Она ведь спросит почему. Придётся рассказать про людей, которых вели к горну, и про жетон, которого могло не хватить. А потом объяснить, при чём тут старшие, хотя о них в песне ничего не было. Это он сам решил, что они могли знать.

Он посмотрел на доску с танто. Ночью, пока Гин спала, он всё думал, как её уберечь. Теперь она сидела рядом и собиралась снова идти ему за помощью, а он так и не знал, с чего начать.

— Гин, если пойдёшь, спроси просто, отчего аякаши могут расти. Только про меня им не рассказывай, ладно?

Ухо повернулось к нему раньше, чем она сама. То самое.

Теперь вместе с хвоей Котори сметал со ступенек листья.

У храма росли одни сосны. Листья приносило снизу, от последнего дома: клёновые и ещё какие-то, круглые. За ночь они набивались в углы ступенек, и вымести их оттуда удавалось не сразу.

Лето прошло. Ещё в августе, когда внизу у калиток разводили маленькие костры, встречая души умерших, Гин сказала с третьей ступеньки:

— Год уже.

— Погоди, чему уже год?

Гин посмотрела на него.

— Тебе.

Котори принялся считать месяцы по пальцам. Пальцев не хватило; пришлось начать с большого ещё раз.

— Да, — сказал он. — Уже год.

Гин положила морду на лапы, будто сама давно всё посчитала.

Колени теперь мёрзли: куртка до них не доставала с июня.

Танто лежал в ножнах поперёк доски, рядом с чертой, которую Котори сделал за меч. Имени у него всё ещё не было. Летом Котори попробовал два — одно услышал в городе, другое придумал сам, — но нож отзывался на оба одинаковым гулом. Так же он гудел в дороге, когда Котори спрашивал: «Это ты?»

— Ладно, — сказал ему тогда Котори. — Когда захочешь, сам скажешь, как тебя звать.

Больше имён не придумывал. По-прежнему выносил танто навстречу первому лучу, но спрашивал всё реже.

Нанами он тоже показал танто, как обещал, — у магазина, не вынимая из ножен. Она сказала «красивый» и провела пальцем по дереву. Посмотреть на лезвие не попросила.

Гин по-прежнему приходила. Когда танто был в зале, она лежала на третьей ступеньке мордой к воротам, а когда Котори вынимал его на крыльце — съезжала к стражу без лапы и говорила «Убирай», не дожидаясь конца проверки.

В октябре исчезли мотыльки. Зал у Хаяси стали закрывать раньше, и Котори теперь уходил из храма засветло.

В тот вечер он возвращался от барабанов с тофу для Гин.

Трудное место сегодня впервые удалось сыграть без ошибки, и Котори всю дорогу от вокзала отбивал его пальцами по пакету.

Было холодно так, как этой осенью ещё не было. У людей изо рта шёл пар. Дорожку вдоль реки они обходили: там дуло.

На одной из скамеек у реки, под фонарём, лежал человек.

Котори заметил его сразу — так же, как замечал монеты в щелях. Он умел отличать вещи, оставленные на время, от потерянных. Этот человек не устроился отдохнуть. Он лежал, будто его потеряли.

Котори подошёл ближе. Человек был стар — лысая голова в редком седом пуху, щетина, губы в трещинах. Тонкая куртка на вате, под ней что-то вроде халата, подпоясанного шнуром. На ногах матерчатые туфли без носков. Он лежал на боку, поджав колени, и его трясло — не как Такаяму, а всего сразу, а мелко, без остановки, как дрожит натянутая верёвка.

Обе руки он прижимал к груди. В кулаке что-то было: между пальцами торчал край тёмного камня.

— Здравствуйте, — сказал Котори.

Старик не открыл глаз.

Котори положил ладонь на старую деревянную спинку. У бетонных ножек скамьи скопились листья.

— Давно он на тебе лежит?

— Вторую ночь, — сказала скамья.

Он убрал руку. Посмотрел вдоль набережной — до моста, до вокзала. Люди шли по другому берегу, где фонарей было больше.

Котори наклонился ближе, и свет из его глаз лёг старику на лицо.

Веки старика дрогнули. Он открыл глаза — серые, цвета туч перед дождём, — и долго смотрел прямо в огоньки, не отворачиваясь от света.

— Вы совсем замёрзли, — сказал Котори. — Здесь ветер. Давайте я помогу вам встать. Сможете?

Старик разлепил губы.

— Нанко.

— Простите, я не расслышал.

— Нанко.

Котори повторил про себя, шевельнув губами, чтобы запомнить.

— Вас зовут Нанко? Я правильно понял?

— Нанко.

— А фамилию вы помните?

Старик закрыл глаза. Котори подождал.

— Где вы живёте? Кто вас ищет?

— …Нанко.

Других слов Котори не дождался. Он тронул рукав, потом край ватной куртки. От храмовых дощечек он всегда слышал просьбы, но от старика сейчас не услышал ничего. Только почувствовал холод. Старик держался за своё имя, как за камень в кулаке, и других слов у него не оставалось.

На углу светился автомат.

Котори нашарил в кармане мелочь. Под кнопками светились красные полоски: значит, горячее. Он нажал одну, потом другую. Внутри дважды грохнуло. Первую банку он сунул в карман, вторую перехватил через рукав — обжигала — и вернулся к скамейке.

Попробовал вложить банку старику между ладонями. Пальцы не разжались; пришлось прижать её сверху, к кулаку с камнем.

Старик вздрогнул. Потом медленно подтянул руки к груди вместе с банкой.

— Держите. Обеими руками, вот так. — Котори поправил банку, чтобы та не выскользнула. — Она не скоро остынет. Я проверял.

Губы у старика были в трещинах, и Котори потянулся к язычку на крышке — показать, где открывается. Пальцы старика нашли язычок раньше. Щёлкнуло. Он поднёс банку ко рту, не открывая глаз, и сделал глоток — маленький, будто проверял, можно ли.