Наверху ходили. Потом перестали. Потом снова ходили — уже другие. И опять перестали. Наверху строили, ломали и снова строили. Потом загремело железо — тяжело, ровно, каждый день, туда и обратно.

Поезда, понял Котори. Меч лежал в земле ещё до того, как здесь проложили пути.

Внизу прошёл поезд. Котори дослушал его до конца.

Потом наверху стал появляться кто-то лёгкий. Садился рядом с тяжестью, разговаривал с ней. Уходил и возвращался.

Котори не сразу узнал себя: сухой бетон, пакет с тофу, «опять ты».

Железо слушало. Потом позвало из всех своих оставшихся сил.

Меч должен был сгнить. Теперь Котори понимал: его специально не стали ломать или плавить. Оставили, чтобы ушёл сам. Он почти ушёл. От запястья до кончиков пальцев — вот сколько оставалось. Совсем чуть-чуть.

И рыжие чешуйки у слива. Он их тогда чуть не смыл.

«Не в землю», — просил он тогда на пустыре. Котори теперь понял, что это значило для меча — в землю.

Он вспомнил, как валун сдвинулся над его рукой.

Потом другое воспоминание — угли. Всюду красное. Огромные пальцы двигаются с трудом. Кровь — теперь уже самого кузнеца. Руки держат меч и медленно остывают.

А потом — солнце. Склон. Чей-то короткий смех.

Свой он узнал не сразу.

— Это ты? — спросил Котори.

Танто гудел, как на дороге. Соглашался или просто пел — Котори не знал.

— Он тебя узнал, — сказал Котори. — Даже таким.

Провёл большим пальцем по деревянной рукояти.

— А я пока только знакомлюсь.

Полоса лунного света дошла до порога. Котори подвинулся за ней — третий раз или четвёртый. Куртка задралась.

Он потянул край вниз, но колени так и остались снаружи — серые, круглые. Раньше куртка их прикрывала.

— Ты тоже села, — сказал он куртке. — Надо было лучше просушить.

Одёрнул ещё раз и оставил.

Сколько раз он прослушал песню, Котори уже не помнил. После десятого сбился со счёта. Песня каждый раз доходила до солнца и смеха. Дальше ничего не было.

Луна ушла за крышу. Полоса на полу укоротилась и исчезла. В лезвии остались только два жёлтых огонька — отражение его глаз.

Он посмотрел в дверь.

Гин лежала спиной к нему, мордой к воротам, оба хвоста на носу. Она помещалась на ступеньке целиком, вместе с хвостами.

Ноздря у кузнеца была больше.

«Меня и слушать сначала не хотели, — сказала она над картой. — Потом сказали, где».

Старшие сами работали с железом, знали, где искать кузню. Неужели не знали, какую плату принимают демонические кузнецы? Что к ним можно прийти за помощью — и самому оказаться платой?

Котори сжал рукоять и сразу ослабил пальцы.

Если знали, зачем отправили к нему Гин?

Он встал, подобрал ножны и убрал танто. Когда проходил мимо Гин, она шевельнулась.

— Что случилось?

— Ничего. Спи.

— Я не сплю.

Хвосты снова легли на нос.

Котори спустился к воротам. Свет из глаз лёг на пустую тропу.

— Вы же знали, куда нас посылаете.

Он сказал это тихо, будто они могли услышать. Потом оглянулся на Гин.

Может, они думали, что с аякаши и лисы кузнец возьмёт что-нибудь другое. Но почему тогда не объяснили Гин, что предложить? От чего отказаться, если попросит? Она знала дорогу, знала про старое железо. А о плате сказала только: «Что-нибудь возьмёт».

У святилища сидели каменные лисы. Та, что с головой, смотрела на город. Котори задержался перед ней, но спрашивать не стал. Он даже не знал, имеют ли они к старшим какое-нибудь отношение.

Поклонился обеим и пошёл обратно к крыльцу.

У входа в кузню Гин не смогла сделать ещё один шаг. А он пошёл вниз с жетоном и фотографией в кармане. А если старшие и не ждали их обратно? Избавились от него вместе с мечом — и от Гин, которая за него просила?

От этой мысли он остановился посреди двора.

Он не слышал их разговора. Даже не знал, как выглядят старшие. Помнил только слова Гин, её больное ухо и чужую кровь в песне железа. И всё меньше верил, что им просто помогли.

Котори сел на порог. Положил танто в ножнах поперёк колен и прижал ладонью, чтобы не скатился.

В пещере его никто не тронул. Кузнец взял жетон и вернул меч, отдав собственную жизнь. А что сделал бы, если бы не узнал клинок? Котори представлял, как огромные пальцы смыкаются над ним. Опускал глаза на ступеньку. Этого не было. Он не знал, было бы.

Гин повернулась во сне. Один хвост свесился вниз, и она подтянула его к животу.

Она два дня ходила расспрашивать. Вернулась с серыми лапами и сказала, что нашла кузнеца. Ещё выторговала себе звание сенсея. Если бы знала, что их там ждёт, разве стала бы торговаться?

Котори осторожно вынул танто, прикрыв сталь от собственного света. Слушать всё сначала сейчас не хотелось.

Гин не должна к ним возвращаться.

Он наклонился и посмотрел на её ухо и мысленно попробовал сказать: «Больше к старшим не ходи». Она сразу спросит, почему он ей указывает. Скажет, что сама решает, куда ходить. И будет права.

«Они хотели, чтобы мы не вернулись» — этого он не знал наверняка. А если скажет, она может побежать к ним выяснять.

Как сказать, чтобы она осталась и дослушала, он не придумал. Так и сидел с танто в руках. Больше не наклонялся.

Перед рассветом тихо сказал ножу:

— Я сказал, что ты опасный. Я просто раньше не знал, насколько.

Помолчал.

— Ты не думай, я тебя не брошу. И в землю больше не положу. Хватит тебе там лежать.

Танто гудел и грел ладонь.

За открытой дверью светало. Небо над соснами порозовело. Первый луч прошёл между стволами, лёг на порог и на лезвие.

Танто запел в полный голос. Сразу всё: руки кузнеца, сто голосов, удар, погасший свет, солнце. Гин вздрогнула на ступеньке, но не проснулась.

— Хватит, — сказал Котори. — Потом.

Он поднял танто и приложил ладонь вдоль клинка, запястьем к рукояти.

Кончики пальцев вышли за остриё.

Он приложил другую руку. То же: на ноготь, на полтора. Сложил ладони вместе. Одинаковые.

— Ты меньше стал?

Танто пел, как пел.

Котори направил остриё в ножны, убрал танто и отнёс на доску.

— Лежи. Я скоро.

Потом посмотрел на открытые колени, на рукава. Кисти теперь выглядывали из них целиком.

Полоски он перевязал ниже. Узлы легли на новом месте, где ткань была ещё синяя, не вытертая.

Штаны настоятеля всё ещё были велики, но уже не так. Он подтянул их, завязал. Узел оказался на другом месте.

Зеркало было только в туалете за путями. Рамка в фотобудке его всё равно не видела. Он посмотрел на свою тень на полу. Тень была как тень.

Он пошёл к двери и шагнул с порога. Ступенька оказалась ближе, чем он ожидал: пятка стукнулась о камень, и Котори схватился за косяк.

Гин вскинула голову.

Гин вскочила и попятилась на две ступеньки вниз. Шерсть у неё поднялась вдоль хребта; она смотрела на Котори и часто втягивала носом воздух.

— Это я, — сказал он, всё ещё держась за косяк.

— Вижу, что ты. Стой там, мне надо тебя понюхать.

Она осторожно поднялась на верхнюю ступеньку и вытянула шею к подолу куртки. Котори не двигался, пока она обнюхивала ткань и его руки, а потом наклонился, чтобы ей не пришлось тянуться к лицу. Гин задержала нос возле его рта.

— Ты кого-нибудь ел этой ночью?

— Я вообще не ем, ты же знаешь. Что случилось?

Она не ответила сразу. Ещё раз понюхала возле рта, потом вернулась к рукаву.

— Ничего такого не чую. От тебя только ножом пахнет.

— Я его всю ночь держал и слушал. Больше ничего не делал.

— А приходил кто-нибудь, пока ты слушал?

— Никто не приходил. Я всё время здесь сидел, да и ты бы услышала.

— Я спала, Котори.

— Ты всегда говоришь, что не спишь.

— Иногда всё-таки сплю. Иначе бы не спрашивала.

Она посмотрела мимо него, на доску в зале, потом отступила на ступеньку и села. Шерсть на спине всё ещё топорщилась.