— Послушай.

Опустил жетон в щель.

На дне звонко стукнуло.

— Не деньги, — напомнила Гин с полным ртом.

— Знаю. Звучит всё равно хорошо.

Он выбрал из сдачи маленькую монету, бросил следом. Звук вышел другой — тоньше, короче. Котори наклонился к щели, дослушивая.

— Внизу целая гора гремела. А никто даже не радовался.

Гин перестала жевать. Посмотрела на него, потом снова на обёртку.

Котори оставил остальные жетоны в кармане. Метла ждала у столба. Он подобрал её, взвесил в руке и провёл по краю ступеньки. Несколько рисинок скатилось вниз.

— Эй, — сказала Гин.

— Ешь спокойно. Вокруг обмету.

На верхней ступеньке он отметил гвоздём приход Гин и сел рядом с ней, не заходя в зал. Достал снимок.

Гин доела и устроилась на ступеньке ниже. Котори повернул полоску так, чтобы ей тоже было видно.

— Тут я не туда смотрю. Голос сбоку был, я повернулся.

— Заметно.

— А тут уже правильно.

На втором снимке Нанами смеялась, Рико показывала два пальца. Он стоял между ними, вытянув шею, с улыбкой до ушей. Рожки чуть съехали на волосы, но птица сидела на месте. Котори ещё немного подержал снимок перед собой.

— Надо сюда положить, — сказал он и переложил в другой карман. — Гвозди поцарапают.

За открытой дверью виднелись часы. Четыре семнадцать.

— Завтра пойдём пораньше, — сказал Котори.

Гин приоткрыла глаз.

— Я ещё не собиралась.

— Там из решётки тёплым дует.

— Я знаю.

— И жареным.

Она спрятала нос под хвост. Котори сидел, прислушиваясь к ночному городу. Потом его пальцы застучали по колену: в середину, по краю, в середину. Он сбился, начал ещё раз и на этот раз успел.

Снег сходил долго. Сначала с крыльца, потом со двора, потом с тропы. В тени за колоколом долежал до марта — серый, с хвоей внутри. Котори каждое утро тыкал в него носком.

— Ну?

Снег не торопился. Внизу его давно не было. Внизу была грязь, и Котори ходил по ней почти каждый день.

За два месяца он выучил дорогу к вокзалу, короткий путь к игровому центру и три места, где можно было перейти реку. Узнал, в котором магазине раньше клеят жёлтые ценники и у какого дома собака только лает, а у какого ещё и забор ненадёжный. Научился не останавливаться перед каждыми автоматическими дверями.

В игре на барабанном автомате он всё ещё сбивался: не успевал ударить в такт значкам на экране. В одном и том же месте палочка всякий раз опаздывала, и Котори потом шёл домой, выстукивая этот ритм пальцами на собственном боку. Гин просила перестать. Он переставал — до следующего поворота.

Больше всего времени отнимал дом с огромным маятником на стене. Котори приходил только посмотреть и задерживался до сумерек. Уходя, ещё несколько шагов качал головой ему в такт.

Вечерами он забирался на голый выступ над храмом. Отсюда город помещался между двумя соснами.

— Видишь красное? Там мне вчера не хватило двух иен. Пришлось за другой монетой лезть, а за мной уже очередь.

Гин лежала на камне, подобрав лапы.

— Поменьше железа носи.

Котори встряхнул карман.

— Здесь только нужное.

— Оно всё всегда у тебя нужное.

Он показывал дальше:

— А туда завтра схожу. За складами.

— Там свалка. И собаки.

— Сколько?

— Мне одной хватило.

Котори посмотрел на неё, потом на склады.

— Ладно. С другой стороны попробую. А за рекой я уже был. Где кладбище.

Гин приоткрыла глаз.

— Подметал?

— Только у ворот. Внутри чисто.

— Тебя хоть кто-нибудь просил?

— Метла стояла прямо там. Я решил, это намёк.

Гин фыркнула. Котори подтянул колени и улыбнулся в воротник.

Потерянное само попадалось ему под ноги. Он видел его сразу. Вещи, которые положили, лежали иначе, чем вещи, которые не знали, как здесь оказались.

Чаще всего это были монеты: у автоматов, в щелях между плитками, под скамейками. Иногда купюры, сложенные вчетверо и промокшие. Ещё перчатки — всегда по одной. Их Котори надевал на столбики оград. К марту несколько столбиков у вокзала стояло одетыми.

Монеты и купюры он считал подношениями. Монеты ссыпал в ящик; вынимать их через нижнюю дверцу тоже научился, когда нужно было купить тофу. Купюры разглаживал и складывал в сундук, к штанам настоятеля. Нули на них теперь различал уверенно. Остальные знаки — не очень.

Кошельки полагалось относить в будку у моста. Это объяснила Гин. Она же сказала, что нашедшему причитается часть.

— Какая часть?

— Небольшая.

— Половина?

— Ты совсем? — Гин подумала. — Меньше. При Мэйдзи иначе считали.

Больше добиться от неё не удалось. Котори решил, что мелочь — небольшая, и стал оставлять себе мелочь. Иногда ещё купюру. Спрашивать разрешения было не у кого, что заметно упрощало дело.

Сегодняшний кошелёк лежал под скамейкой у воды. Толстый, с ремешком. Внутри оказались карточки, деньги и фотография ребёнка в шапке с помпоном.

Котори присел на край скамьи. Пересыпал монеты в ладонь, выбрал купюру с меньшим числом нулей и задержался над фотографией. Ребёнок смеялся, зажмурив один глаз.

Котори потрогал другой карман, где лежала полоска из фотобудки. Деньги убрал к своим, фотографию поправил под прозрачным клапаном и застегнул ремешок.

В будке сегодня никого не было. На столе стояла табличка с нарисованным полицейским. Тот прикладывал руку к фуражке; под ним шли строчки и цифры. Котори уже знал: если выставили картинку, живой человек куда-то ушёл.

— Опять мы вместо вас, — сказал он нарисованному и положил кошелёк на стол.

Рядом устроил телефон, найденный позавчера. Тот всю дорогу дрожал и звонил в кармане. Котори несколько раз доставал его, но договориться так и не сумел: стоило коснуться экрана, голос замолкал.

Теперь телефон зажёгся снова. Котори придвинул его поближе к кошельку.

— Здесь услышат. Ты только дождись.

На стене висела карта. Он нашёл реку по изгибу, провёл пальцем вдоль путей, отыскал знакомый поворот. Храма на карте не было. Котори ткнул в пустое место над склоном.

— И нас бы нарисовали.

Нарисованный полицейский продолжал отдавать честь.

У моста Котори остановился и положил ладонь на перила.

— Стою, — прогудел мост.

— Вижу. Я ненадолго.

По мосту проехал грузовик. В ладонь толкнуло.

— Стою же.

Котори прыснул и убрал руку.

Город разговаривал приглушённо, словно из-за стены.

Не весь. Машины, люди и вывески просто шумели. Говорили старые камни и то, что из них сложили. Белая стена склада у реки помнила пожар и при каждой встрече сообщала, что всё вокруг сгорело, а она осталась. Каменный фонарь в парке жаловался, что его не зажигают.

Котори заглянул в его окошко. Свет его глаз озарил фонарь изнутри.

— А так?

Фонарь помолчал.

— Не то.

— Ты хоть попробуй. Светло ведь.

Но фонарь снова заворчал, как раньше сюда вечером приходили люди, и Котори не стал с ним спорить.

Замок молчал. Однажды Котори приложил ухо к камню у рва: вдруг у замка такой низкий голос, что издалека не услышишь?

Рядом остановился прохожий.

— Что там?

— Пока не слышно. А вам?

Тот наклонился. Оба некоторое время слушали.

— Вода плещется, — пожал плечами прохожий.

Котори не стал возражать. Вода тоже была.

Людей он слушал с лавок, с низких оград, иногда из кустов у дорожки. В кустах никто не просил подвинуться. Он устраивался под ветками, обхватывал колени и наблюдал, как люди ухитряются сидеть совсем рядом, не разговаривая.

Одна пара просидела у пруда так долго, что у него затекла нога. Наконец мужчина что-то сказал женщине на ухо. Она засмеялась.

— Ну наконец-то, — проговорила скамья.

Котори тоже засмеялся. Женщина обернулась к кустам, и он торопливо пригнул голову.