— Сейчас.

Котори встал, подождал, пока отпустят затёкшие ноги. Ножны убрал в рюкзак. Танто понёс за рукоять, лезвием к солнцу. Там, где тропа уходила в тень, поднимал руку выше.

Гин шла впереди, на два шага дальше обычного, и оглядывалась.

— Это ты? — спросил он на первом повороте.

Танто гудел.

Всю обратную дорогу светило солнце.

Котори пока не убирал танто в ножны. Подставлял лезвие ножа солнцу и слушал. Под соснами поднимал руку повыше, ловил свет между ветвями, и притихший звон снова набирал силу. Когда одна рука уставала, перекладывал нож в другую. Когда сталь проходила через тень, песня на миг обрывалась.

Гин шла впереди и оглядывалась на лезвие.

— Он всё время так будет петь? — спросила она у второй реки.

— Пока солнце на него попадает.

— А ночью?

— Ещё не знаю. Ночью не пробовал.

Она посмотрела на небо, будто прикидывала, долго ли ещё, и побежала дальше.

Котори оглянулся на склон. Скала была видна ещё долго. Камень под ней — нет.

— Ты как? — спрашивал он у ножа на поворотах.

Танто гудел. На каждом повороте одинаково.

Место, где шла процессия, они прошли засветло. Дорога была пустая, посередине — след трактора. Котори всё равно сошёл на обочину. Гин — за ним, не спрашивая.

Ночевали на той же остановке, с выбитым стеклом. Когда солнце ушло за сосны и звон стих, Котори убрал танто. Сперва остриё упёрлось в край ножен; он выровнял их, и клинок скользнул внутрь.

Гин смотрела с другого конца скамейки.

— Здесь больше вынимать не буду, — сказал он. — Спи, я убрал.

Она положила морду на лапы, но глаз не закрыла.

Он сидел с ножнами на коленях. Сквозь дерево не проходили ни тепло, ни звон. Оставался только вес. Несколько раз он брался за рукоять, но всякий раз отпускал.

— Так и будешь всю ночь его держать? — спросила Гин.

— Я всё равно не сплю.

— Ты и мне не даёшь. Не тяни его оттуда.

— Я не тяну. Проверяю, что на месте.

— На месте. Я слышу, как ты его трогаешь.

Утром он вынул его первым делом, ещё до того, как Гин встала, и подставил под первый луч между стволами. Звон пришёл сразу.

Гин открыла глаз.

— Проверил?

— Проверил.

— Каждое утро будешь?

— Пока не привыкну.

— К чему?

— К тому, что он теперь есть.

К вечеру второго дня показалась их гора. Котори различил сосны, крышу храма и синее пятно брезента.

Через город шли уже под вечер. Котори держал нож лезвием вверх, и звон разносился по всей улице. Женщина с коляской посмотрела на нож и перешла на другую сторону.

Котори остановился и достал ножны.

— Потерпи. Здесь люди.

Звон стих, когда он убрал лезвие. У будки полиции нарисованный полицейский отдавал честь. Котори прошёл мимо с танто в опущенной руке.

Мост сказал «стою». Котори сказал «а мы — домой». Вокзал светился, как всегда.

У игрового центра горела вывеска. Хаяси стоял в дверях с метлой. Котори показал ему нож в деревянных ножнах, не останавливаясь.

— Завтра приду! — крикнул он.

Хаяси поднял метлу.

Ведро было сухое.

Он заглянул в него первым делом, ещё с рюкзаком за спиной. Потом задрал голову: брезент лежал ровно, пятно на потолке не выросло.

— Отдыхай, — сказал он ведру.

Термос поставил на верхнюю ступеньку, на старое место, и обмёл вокруг: за неделю набралось хвои.

— Вернулся. И ты тоже.

К колоколу он приложил обе ладони. Внизу, в городе, звонили, и в бронзе под руками дрожало.

— Слышу. Отзывайся дальше.

Стражу без лапы поклонился.

— Я вернулся. Можете отдыхать.

Метла стояла у двери, как он её поставил. Он переставил её ближе к стражу — на всякий случай.

В ящике с амулетами, между «лёгкими родами» и «успехом в учёбе», было пусто. Котори закрыл крышку.

Гин поднялась до третьей ступеньки и легла мордой к воротам. На одну ниже, чем в мае.

Доску Котори вынес из зала на крыльцо, где ещё было светло. Канавка была на месте — процарапанная гвоздём за три вечера, под обломок. Он положил в неё танто в ножнах.

Танто не помещался: рукоять торчала за край, ножны качались на ребре канавки.

— Не помещаешься.

— У него теперь рукоять, — сказала Гин, не поднимая головы. — Куда ему в канавку.

Котори положил танто поперёк доски, рядом с чертой. Посмотрел на черту. На шесть коротких в стороне, за дни.

— Эти больше не нужны.

— А ту?

— Ту оставлю. Он всё равно сам не входил.

— А сегодня?

— Сегодня я его внёс. Это не считается.

— У тебя всё не считается.

— Кто сам пришёл, того и считаю.

Он вынул лезвие — на пробу, пока солнце ещё не село. Клинок запел ещё выше, и Гин съехала со ступеньки к стражу без лапы.

— Я только хотел проверить, поёт ли он здесь.

— Проверил?

— Поёт.

— Я слышу, что поёт. Убирай.

Он убрал. Гин вернулась на третью ступень не сразу. Повела носом в сторону доски и тут же отвернулась.

— А в ножнах тоже поёт?

— Нет. Я всю ночь держал, было тихо.

— Вот пусть в них и лежит.

Помолчала.

— Ты его по улице нёс.

— Я убрал.

— Когда люди уже увидели.

— Да. Одна женщина даже на другую сторону перешла.

Гин дёрнула ухом.

Он унёс доску в зал. На стене воин держал свой меч, изогнутый дугой. Котори поднял к нему ножны.

— Короче твоего. Зато целый.

Гин фыркнула.

Воин не ответил. Он никогда не отвечал.

Котори по привычке потянулся к рукояти, чтобы показать светлую полосу по кромке, но взглянул на дверь и оставил танто в ножнах.

Оставшееся сушёное мясо Котори отдал Гин. Она съела его на ступеньке, отвернувшись.

— Спокойной ночи, Гин-сенсей.

— Я не сплю.

— Тогда просто ночи.

Она снова фыркнула:

— Фыр-фыр!

К ночи небо расчистилось. Валун обещал месяц дождей, но с небом, видимо, не договорился.

Луна поднялась над городом почти круглая. Котори сидел на своём месте, спиной к алтарю, лицом к двери. Дверь оставил открытой. Из зала уходил дневной воздух, и вместо него поступал сосновый.

Лунный свет лёг длинной полосой от порога до алтаря. На парче потускнели золотые птицы, выцветшее пятно слилось с остальной тканью. Часы показывали 4:17, как всегда. Снаружи, в той же полосе, лежала на ступеньке Гин: её серое меховое одеяние в свете луны стало белым. Котори посмотрел на свои руки. Они были того же цвета, что и лунный свет.

Танто он взял с доски. Ножны положил рядом, лезвие — поперёк колен, обухом к себе.

Танто зазвенел тихо, словно за стеной. Ладони едва чувствовали тепло. Котори подождал, но песня так и не набрала силы.

В звоне снова появились руки кузнеца — молодые, сильные. Издалека донеслись голоса у горна, все разом. Он их уже знал. Один звал по имени, другой просил отпустить. Сто голосов.

За ними пришли кровь и шипение раскалённой стали. Потом огонь стал слабее, руки кузнеца остыли, и воспоминание оборвалось.

На солнце клинок пел сам, и песня не кончалась. Здесь от неё остался только звон — тонкий, ровный.

Котори смотрел на лезвие и заметил поверх лунного света два жёлтых огонька — отражение собственных глаз. Он наклонился ближе. Звон усилился. До солнечной песни ему было далеко, но Котори снова увидел руки у горна. И всё началось сначала.

Он отвёл лицо, и звон ослаб. Наклонился — снова пришли жар, руки, голоса.

В мае, под луной, он зажмуривался: пусть светит одна луна. Теперь не стал.

— Ещё раз, — сказал он лезвию.

Как на барабане. Если сбился — можно с начала. Сбивался он на одном и том же месте: там, где начинались голоса. Дальше шло само.

Он попробовал слушать по одному, как просил Гин читать карту. Не вышло. Голоса сливались; стоило ему прислушаться к одному, как его заглушали остальные.

— Я слышу, — сказал он им.