В комнатах за залом пахло мышами и отсыревшим деревом. В сундуке нашлась тёмно-синяя рабочая одежда настоятеля. Штаны он приложил к себе, поднял выше, ещё выше — и отложил. Куртка доходила до колен. Он подвернул рукава четыре раза. Они всё равно сползали на ладони, зато ими оказалось удобно вытирать стены.

В сундуке он поискал ещё и свечи.

Надо было зажечь их к вечеру. Это он знал так же твёрдо, как то, в какую сторону мести. Он обшарил полки, заглянул под низкий стол. В подсвечниках остались лишь комочки старого воска. Больше ничего.

Он вернулся в зал, остановился у алтаря и оглядел освещённые доски. Повернул голову. Свет скользнул по стене. Свечи были. Две. Он тронул пустой подсвечник, немного подумал и поставил его ровнее.

Часы тоже висели криво. Пришлось подтащить ящик, взобраться на него и повозиться с тяжёлым корпусом. Внутри глухо стукнул маятник. Четыре семнадцать.

Он поднял левую руку и посмотрел на голое запястье. Подождал, будто там могло что-то появиться. Опустил.

Если четыре семнадцать — пора звонить.

Колокол висел во дворе, под отдельной крышей. Большой, зелёный, с трещиной от плеча до края. Бревно для удара лежало в траве: верёвки давно сгнили.

Он обхватил его, потянул. Пятки проехали по мокрой земле. Попробовал с другого конца.

Бревно осталось на месте.

Тогда он подошёл к колоколу, приложил обе ладони к холодному боку и толкнул.

Отозвалось у него в зубах.

Он отступил, зажав рот. Колокол гудел — низко, надтреснуто, нехотя. По краю крыши сыпалась труха. Гул покатился вниз, к городу, и там в одном из дворов залаяла собака.

В Мацумото было полтретьего ночи.

Вдоль насыпи горели фонари. Светился вокзал. За крышами темнел замок, который здесь звали Вороном. Больше никто не откликнулся.

Он дождался, пока колокол умолкнет, виновато погладил его по боку и пошёл обратно.

Под стрехой качалась пара деревянных кукол в бумажных кимоно. Их когда-то повесили на Танабату, чтобы ветер унёс чужую беду, а снять забыли.

Он подпрыгнул. Рукав хлопнул по ладони. Подпрыгнул ещё раз. До кукол оставалось столько же. Он оглядел двор в поисках лестницы. Лестницы не было. Значит, потом.

Дощечки с земли удалось поднять сразу. С развешиванием вышло сложнее: пока он устраивал одну, сорвались ещё три. Он сел на корточки, разложил их перед собой и принялся распутывать шнурки.

Читать он не умел. Буквы оставались тёмными чёрточками. Но стоило взять дощечку в руки, как становилось ясно, чего просили.

«Чтобы отец вернулся из Токио».

Знакомое. Было в нём.

«Извините».

На этой больше ничего. Даже имени. Слово лежало ближе всего, легко находилось; наверное, с него здесь начинали любой разговор.

На следующей нарисовали зелёную птицу с огромным клювом.

«Котори, вернись домой. Я больше не буду открывать окно. Юки, 7 лет».

Он взялся за шнурок, и тот рассыпался в пальцах. Обрывки посыпались на колени. Он смахнул их, потёр большой палец об указательный и сунул дощечку в карман. Нужен был новый шнурок.

У ящика для пожертвований блеснула монета. Она застряла между досками. Он подцепил её ногтем, повертел перед глазами: лёгкая, с дыркой посередине. Пять иен, которые бросают богам ради доброй связи, — но этого он не знал. Просто вещь упала мимо.

Он опустил монету в ящик. На дне звонко стукнуло. Он заглянул в щель и больше ничего не увидел.

На строительных лесах нашёлся термос. Рабочие оставили его пять лет назад, когда кончились деньги на ремонт. Внутри пахло старым кофе. Он плотно завинтил крышку и поставил термос на верхнюю ступеньку крыльца, где хозяин сразу его заметит.

Ведро под дырой в крыше было наполовину полно. В воде плавали мёртвые мотыльки. Он потащил его во двор, останавливаясь на каждой ступеньке: вода плескалась через край, рукава намокли и отяжелели.

Вылил под криптомерию. Выпрямился. Прямо перед глазами чернели ржавые шляпки.

Дерево вспухло вокруг них. Одну почти затянуло корой. Он поставил ведро.

Первый гвоздь не шёл. Пальцы соскальзывали. Он закатал мокрые рукава, упёрся ногой в ствол и потянул обеими руками.

Внутри вдруг стало тесно от злости. Чужое лицо. Чужое имя, которое хотелось выкрикнуть. Желание дёрнуть так, чтобы —

Гвоздь вышел.

Он сел на землю, больно стукнувшись. Несколько мгновений смотрел на железо в руке. Злость схлынула. По пальцам тянуло холодом.

Из дырки в коре выступила смола.

Он тронул её, понюхал палец и убрал гвоздь в карман, к птице.

С остальными управился быстрее.

Семь штук. Кованые, длинные, целые. Он пересчитал их на ладони, потом поднял голову. На крыше хлопал синий брезент.

Пригодятся.

Он вернул ведро под дыру в крыше и пошёл за метлой. Проклятия в кармане звякали, как мелочь.

Гин услышала колокол у насыпи.

Она как раз собиралась перебежать дорогу. От глухого гула шерсть вдоль хребта поднялась сама собой. Гин присела и обернулась на гору.

— Ну нет, — сказала она.

На дороге ещё толклись мёртвые. Всю ночь ей приходилось их пропускать: ни обойти толком, ни пролезть, и каждый смотрит, будто ты заняла его место. Теперь ещё это.

У храмовых ворот её ждал жареный тофу.

Раз в месяц старуха из последнего дома на склоне приносила пакет и клала в маленькое святилище Инари, между двумя каменными лисами. У одной не было головы. Гин всегда подходила с её стороны: вторая смотрела неодобрительно.

Старуха думала, что кормит бога. Гин считала, что у неё подписка на бесплатную доставку еды.

Она подождала. Колокол больше не звонил.

Тофу мог съесть кто-нибудь другой.

Гин полезла по тропе.

У ворот она остановилась. Из главного зала падал свет — тёплый, низкий, подвижный. Такого здесь не бывало очень давно.

Гин была маленькая, серая с серебром, с острыми ушами и двумя хвостами. Второй отрос ещё при Мэйдзи, но она до сих пор носила его чуть на отлёте, как новую сумку. Сейчас оба хвоста вытянулись вдоль земли.

Ветер повернул.

Гин попятилась.

Плохие предсказания. Сотни, слипшиеся в один ком. Проклятия. Старые извинения, от которых мутило. И что-то ещё, незнакомое, — глубже, под всем этим.

Сердце забилось так быстро, что мешало слушать.

Она юркнула за каменного стража без лапы. Осторожно высунула нос.

Страшное вышло на крыльцо с метлой.

Гин убрала нос.

Подождала.

Снова высунула.

Оно подметало ступеньки.

Страшное было маленькое, в синей куртке до колен. Рукава сползали, и оно по очереди встряхивало руками, не выпуская метлы. Над чёрной головой кружились мотыльки. Один уселся на ухо.

Гин следила за ним, прижав живот к земле.

Существо дошло до термоса, подняло его, вымело под ним и поставило обратно. Потом повернулось к воротам.

Два огонька осветили Гин прямо в морду.

Она застыла.

Существо приложило пальцы к косяку, потом ко лбу и произнесло незнакомое слово.

Гин не шевельнулась.

— Простите, — добавило оно.

— За что?

Голос вышел тонкий. Гин кашлянула.

Мальчик — теперь она видела, что это похоже на мальчика, — задумался.

— Не знаю. Оно лежало сверху.

— Что лежало?

— «Простите».

Гин посмотрела на тропу. До поворота было недалеко.

— Ты что такое?

— Не знаю.

— Давно здесь?

Он оглянулся в зал.

— Сначала было грязно.

— Здесь всегда грязно.

— Теперь меньше.

Он сдвинул метлой несколько хвоинок. Гин вздрогнула от шороха и тут же сделала вид, что чесала ухо.

— Поставь эту штуку.

Он прислонил метлу к косяку.

Гин вышла из-за стража на один шаг. Потянула носом воздух и пожалела об этом.

— На они ты не похож, — пробормотала она. — Хотя пахнешь… Ты рога не прячешь?

Он ощупал голову. Мотылёк с уха улетел.

— Нет.

— Вижу. Юрэй тоже вряд ли. Слишком уж много тебя тут. — Она повела носом ещё раз, осторожнее. — Ладно. Будешь аякаши.