— Сойдёт. Ты-то где так весь извалялся?

Котори оглядел колени.

— Где-то смог. Под камень только рука пролезла.

— Ну ты поаккуратнее со своими раскопками.

— Уже закончил.

Хаяси помолчал. Котори тоже. За стеклом застучали барабаны — знакомый кусок, на котором он всё время сбивался.

Он повернул голову, прислушался и снова посмотрел на Хаяси.

— Пойду. Спасибо за лопату.

— Иди, Котори. Домой иди.

Котори кивнул. Хаяси наконец запомнил его имя, но радоваться сейчас почему-то не хотелось.

У автомата на углу Котори замедлил шаг. Горячую банку можно было бы прижать к рукаву. Потом вспомнил, как под водой осыпалась ржавчина, и прошёл мимо. На мосту перил не тронул.

Тропа была чёрная и мокрая. Котори светил себе под ноги. У последнего дома залаяла собака. Он по привычке остановился, пропуская Гин себе за ноги, и только тогда вспомнил, что идёт один.

Посмотрел вниз, на пустое место у ног. Пошёл дальше.

Гин ждала на нижней ступеньке.

— Где ты ходишь? Тофу где?

Котори остановился. Пакет. На обломке бетона. Так и стоит.

— Купил и оставил, — сказал он. — На пустыре.

Гин поднялась.

— Ты издеваешься?

— Нет. Там пришлось копать. Я про него совсем забыл.

Он поднялся на крыльцо, сел и начал распутывать полоску на рукаве. Пальцы неловко цепляли мокрый узел.

— У тебя лапы дрожат, — сказала Гин.

— Замёрз.

— Ты не так пахнешь.

Полоска поддалась. Котори развернул рукав.

Гин отпрянула ещё до того, как железо легло между ними. Шерсть по хребту встала, оба хвоста вытянулись вдоль земли.

— Убери.

Котори замер с развёрнутой тканью в руках.

— Гин, что такое?

— Убери, сказала.

Она спустилась задом, не отрывая глаз от его ладоней. Остановилась у стража без лапы.

Котори завернул обломок обратно.

— Всё. Закрыл.

Гин не приблизилась.

— Под тем камнем?

— Да. Ты знала, что он там?

— Я говорила, там странно пахнет.

— Ты всё время так говоришь. У игрового центра тоже пахло.

Лиса обнажила зубы. Не на него — на свёрток.

Котори понизил голос.

— Гин. Он просил помочь.

— Слышала.

— Нет, там. Под землёй. Еле говорил.

Она посмотрела за ворота, словно ждала, что с тропы поднимется кто-то ещё.

— А камень?

— Осел. Когда я вытащил руку. Совсем немного.

Гин резко повернула ухо.

— После этого говорил?

— Да. Про дождь.

Он чуть помедлил.

— Только голос стал другой.

Лиса молчала. Котори подождал, потом поднялся со свёртком.

— Я отнесу его в зал. Ты здесь можешь остаться.

— Я и без тебя могу.

— Знаю. Я про то, что далеко не понесу.

Она следила за ним, пока он не вошёл.

На алтаре оставалось светлое пятно. Пустое, чистое, размером с сидящего человека.

Котори поднёс к нему свёрток и остановился.

— Здесь нельзя. Занято.

Рыжая щепка в ткани не ответила.

Он оглядел зал. На ступеньке у термоса Гин не даст оставить. В сундуке сухо, но темно. Обломок просил не в землю; Котори представил, как закроет над ним тяжёлую крышку, и даже пробовать не стал.

Под росписью было светлее. Он свернул ткань потолще и устроил железо на узком выступе у стены. Убрал ладони.

Свёрток покатился. Котори подхватил его у самого пола.

— Нет. Это плохое место.

На стене воин держал меч, изогнутый дугой. Котори посмотрел на него, потом на прямой обломок в руках.

— Тебе бы подставку. Чтобы не съезжал.

Обломок молчал. Только холод пробирался через ткань всё глубже.

Можно было поискать доску за залом. Там лежали доски со строительных лесов. Котори подошёл к двери, но на пороге остановился. Снаружи было темно; пока он станет перебирать доски, смотреть придётся туда.

Он взглянул на свёрток.

— Завтра, — решил он. — Сейчас побудешь со мной.

На верхней ступеньке четвёртый ряд черт дошёл до середины. Котори достал гвоздь и завис над свободным местом.

Гин наблюдала от стража.

— Его тоже считать будешь?

— Не знаю. Он сам не входил.

Он повернул гвоздь остриём к себе и убрал.

— Потом разберёмся.

Сел на своё место, спиной к алтарю, лицом к двери. Развернул ткань на колене. Положил обломок и наклонил голову так, чтобы свет падал на него.

Гин поднялась на одну ступеньку. Потом на другую. На третьей остановилась.

— Дальше не пойду.

— Оттуда тебя тоже слышно.

Она легла, вытянув шею.

Котори держал ладонь рядом с железом. Потом осторожно накрыл его пальцами — без нажима, помня рыжие чешуйки у слива.

— И долго ты так собрался сидеть? — спросила Гин.

— До утра. Завтра что-нибудь устрою у стены.

— А спать?

Котори помедлил.

— Он темноты не хочет.

Гин посмотрела на два огонька у него под чёлкой. Уложила морду на лапы, но глаз не закрыла.

Под ладонью было холодно. Котори пошевелил затёкшими пальцами и снова устроил их вокруг обломка.

— Здесь я, — сказал он. — Никуда не ушёл.

— Ты, аякаши Котори, не представляешь, как тебе повезло. Сам ты есть существо сущеглупое. И если бы не твой сенсей, то есть я, великолепная Гин, что бы ты делал?

Гин сидела на четвёртой ступеньке, обернув хвосты вокруг лап. Смотрела снизу вверх, но получалось у неё сверху.

Котори почесал щёку.

— Искал бы дальше.

— Вот. А я уже нашла.

Он хотел ответить, но посмотрел на серые подушечки её лап и промолчал.

Во дворе пахло нагретой сосной. За его спиной, на доске у стены, лежал свёрток. Гин старалась в ту сторону не смотреть.

Это было в мае, через два месяца после событий на пустыре.

Снег за колоколом наконец сошёл. Розовое дерево Котори успел посмотреть через школьную сетку, пока цветы не облетели. В апреле вернулись мотыльки: первый сел на плечо, и он долго сидел не шевелясь, косясь на него одним глазом. Хаяси звал по имени без напоминаний. Парча с золотыми птицами снова лежала на алтаре. Такаяма принёс её в апреле, аккуратно сложенную в большой пакет. Долго кланялся, потом спросил, не нужно ли чего-нибудь храму.

— В следующий раз до темноты приходите, — сказал Котори.

Такаяма тронул волосы над ухом и пообещал. Гин за его спиной неслышно открыла пасть. Котори погрозил ей пальцем. Меч больше не заговорил ни разу.

Подставку Котори сделал на следующий день после той ночи. Положил доску от лесов на два камня. Один оказался выше; пришлось искать другой, потом подкладывать щепку. Когда доска наконец перестала качаться, выяснилось, что свёрток всё равно может с неё скатиться.

Котори принёс гвоздь и процарапал неглубокую канавку. На неё ушло три вечера. В последний он так устал от скрежета, что ещё до завершения работы сказал:

— Всё. Пробуем.

Свёрток лёг и остался на месте. Доцарапывать ямку до конца никаких моральных сил уже не было. У края Котори провёл короткую черту. Посмотрел на ряды у порога.

— Ты сам не входил. Но ты здесь.

Так и оставил — отдельно, на доске.

В канавке помещались обломок, два маленьких кусочка и сложенная бумажка. В неё он собирал всё, что отпадало с кромки. Раз это тоже всё меч.

Каждый вечер Котори садился рядом. Рассказывал про город, новую метлу Хаяси, перчатки на столбиках. Однажды принёс фотографию.

— Вот Нанами, вот — Рико. Это я, только рожки нарисованные. Настоящих у меня нет.

Подержал полоску перед свёртком, потом повернул другой стороной.

— Может, отсюда тебе лучше видно?

Ответа не было. Он убирал снимок и клал ладонь на ткань.

В марте холод приходил сразу. В апреле его нужно было ждать. Теперь иногда Котори уже не мог понять, чувствует он холод меча или просто замёрз сам.