Он переносил свёрток на другое колено, менял руку и пробовал ещё.

Мотылёк садился на ткань.

— На меня, — говорил Котори, подставляя палец. — На него нельзя.

Мотылёк перебирался, выжидал и летел обратно.

Гвозди он попробовал первыми. Железо к железу: может, обломку чего-то не хватает? Положил оба рядом, потом придвинул один ближе. Гвоздь скатился и звякнул.

Котори вскинул голову. Подождал. Потрогал обломок — ничего. Ещё раз легонько сдвинул гвоздь. Тот звякнул точно так же. Котори прикусил губу и убрал его подальше.

Пробовал прикладывать шляпкой, остриём, класть поперёк ткани. Наутро забрал оба в карман. Потом решил согреть.

У людей бельё на солнце высыхало, руки после холода отходили. Он вынес доску на крыльцо и сел рядом. Через некоторое время ткань стала тёплой. Котори осторожно развернул край.

На изнанке лежала рыжая пыль. Больше, чем вчера. Больше, чем за неделю.

Он сразу подхватил доску и унёс в зал. Торопливо поставил на камни. Щепка выскочила, доска качнулась; Котори подхватил её коленом и опустил на пол.

Пыль собирал долго, подталкивая краем бумажки. Дышать старался в сторону.

— Всё. Больше не будем.

После этого оставались способы, от которых хотя бы ничего не отваливалось.

Подержать у колокола, когда внизу звонят: вдруг отзовётся вместе с ним? Колокол гудел, в ладонях всё дрожало. Обломок молчал.

Вынести под полную луну. Гин как-то сказала, что в полнолуние доливается всё, что вытекло. Котори уточнять тогда не стал, а теперь запомнившиеся слова показались полезнее прочего.

Он просидел во дворе почти всю ночь, следя, чтобы свёрток не уходил в тень. Сначала зажмурился — пусть светит одна луна, — но тут же открыл глаза. После просьбы «темно» оставлять обломок так не хотелось.

К рассвету устала шея. Ни звука.

— Я про канаву говорила, — сообщила утром Гин.

— Про всё, что вытекло.

— Ну, из канавы.

— Так и говори: из канавы.

Она посмотрела на его красноватые веки и на этот раз не ответила.

Наконец Котори подошёл к алтарю.

Светлое пятно оставалось пустым. Он сам сказал «занято». Помнил.

Но в тот вечер ладонь не остыла совсем.

Котори отогнул край парчи и подержал свёрток над лаком.

— Только на минуту. Вы подвинетесь.

Положил. Свёрток покатился.

Он поймал его у края, провёл ладонью по алтарю: ровный. Проверил ткань, подвернул угол и положил ещё раз.

Покатился в другую сторону.

Котори подхватил его обеими руками и прижал к груди.

— Я понял. Не надо больше.

Подождал, не прозвучит ли хоть что-нибудь.

— Простите.

Пятно осталось чистым.

В чужие храмы он пошёл сам. Гин сказал только, что вернётся позже.

У первых ворот сидели две каменные собаки: одна с открытой пастью, другая с закрытой. Котори поклонился, придерживая свёрток под рукавом.

— Не сюда, — сказала та, что с закрытой.

Он остановился на краю гравия.

— Мне бы узнать, кто может помочь. Я не оставлю его у вас.

— С этим не сюда.

Вторая молчала, но внутри у неё отчётливо скрежетнуло.

Люди шли между ними, разговаривали. Ребёнок протащил палку по каменной лапе. Собака на него не посмотрела.

— А куда тогда? — спросил Котори.

— Не сюда.

Он отступил с гравия. Постоял, сжав свободную руку, и поклонился уже оттуда.

Во втором храме двор мёл служитель. Котори дождался, пока тот поднимет голову, поздоровался и приоткрыл ткань.

— Можно спросить? Он старый. Я думал, у вас знают, что с такими делать.

Служитель взглянул на ржавчину.

— Унеси эту железку, мальчик. Здесь не свалка.

— Это меч. От него осталось…

— Тем более. Не таскай здесь такое.

Он снова принялся мести, гоня сор от ворот в глубину двора.

Котори завернул обломок. Подождал ещё несколько взмахов.

— Вы мусор обратно сметаете.

Служитель не обернулся.

— К выходу надо, — сказал Котори уже тише и ушёл.

У третьих ворот он даже не стал развязывать рукав. Всё приготовленное — как представиться, что показать, как объяснить — вдруг показалось глупым.

Он сел на низкий камень за оградой.

— Давай домой. Там хоть никто не гонит.

На следующий день рукав заметил Хаяси.

— Всё носишь?

— Иногда. Не хочу его одного оставлять.

Хаяси кивнул на бурую полосу.

— От ржавчины у нас в подсобке средство есть. Принести?

— Нет!

У соседнего автомата обернулись. Котори отступил на шаг, прикрывая левую руку правой.

— Снимать нельзя. Это он.

Хаяси замер.

— Кто?

— Меч. Там уже почти всё — ржавчина.

— Ладно. Не принесу.

Котори медленно убрал ладонь с рукава.

— Извините. Я уже один раз чуть не отмыл.

Хаяси посмотрел на него внимательнее, но расспрашивать не стал.

— На барабан пойдёшь?

— Посижу сначала.

Котори сел у стены. Дождался, пока освободится автомат, но вставать не захотелось.

Гин к обломку не приближалась.

Если Котори выносил его, отступала ниже. Когда свёрток лежал в зале, поднималась на четвёртую ступеньку — на одну выше, чем в марте.

Ложилась мордой к воротам. Оставалась до поздней ночи.

Когда Котори выходил, нюхала его руки.

— Всё так же?

— Сегодня слабее.

Она отворачивалась. На следующий вечер спрашивала снова.

О чужих храмах он рассказал сам.

— Собаки даже слушать не стали. Всё талдычили «не сюда».

— Каменные?

— Да. Ты знала, что так будет?

— С таким по чужим воротам не ходят.

— А по своим я уже всё обошёл.

Гин помолчала.

— Знаю.

Однажды он вернулся поздно и застал её спящей на четвёртой ступеньке. В зале всё было на месте.

— Ты его сторожила?

— Я спала.

— У нас?

— Здесь тепло.

Котори посмотрел на поджатые лапы и оставил её в покое.

После ночи, когда холод так и не пришёл, он вышел к ней без метлы. Сел.

Гин подняла голову.

— Я больше не знаю, что пробовать, — сказал он. — Гин, помоги. Хоть скажи, у кого спросить.

Она смотрела на него. Потом коротко фыркнула: фыр-фыр. Встала, мотнула хвостами и побежала к воротам.

— Ты куда?

Второй хвост мелькнул за поворотом.

— Ну скажи хоть!

С тропы не ответили.

Котори ещё постоял на крыльце. Потом повернулся к залу.

— По делу, — сообщил обломку.

Вечером она не вернулась.

На второй день он заглянул к святилищу, прошёл до последнего дома, постоял у знакомого забора. Собака залаяла — на него. Больше никого не было.

В магазине у кассы спорили Нанами и Рико.

— Сенсей задал так, будто выходные специально для этого придумали, — говорила Рико.

Котори поставил тофу на стойку.

— Ваш учитель?

— Ну да. Сенсей.

— Так любого учителя называют?

— В школе — да, — сказала Нанами. — Не только в школе, вообще-то.

— Того, кто учит, — подхватила Рико. — И ругается.

— Сегодня он в основном ругался.

Котори усмехнулся.

— Такую я знаю.

Нанами посмотрела на пакет.

— Знакомая ждёт?

— Ушла вчера. Обычно к вечеру приходит, а тут даже не сказала куда.

— Вернётся, — сказала Рико уверенно.

Котори кивнул, но улыбка уже пропала.

У двери Нанами догнала его.

— Мы тут в это время почти всегда. Если что, заходи.

Он посмотрел на неё.

— Завтра тоже будете?

— Будем.

— Тогда зайду.

Тофу он положил у каменных лис.

— Подержите до вечера. Она с тропы учует.

Той, что без головы, тоже поклонился.

Потом ходил из зала к воротам и обратно. Сядет, положит ладонь на свёрток — и снова вслушивается в тропу. Один раз достал гвоздь для черты. Постоял с ним в руке и убрал.

Ночью внизу залаяла собака. Котори выбежал за ворота.