Гин ничего не ответила. Повела носом в сторону его кармана.

— Гвозди.

Котори накрыл карман ладонью.

— Они с проклятиями.

— А он, по-твоему, с чем?

Он посмотрел на свёрток.

Гин поморщилась.

— Железо старое, кованое. Может подойти. Вот кузнец и скажет.

Котори достал оба гвоздя. Положил отдельно от ткани.

Чёрные, длинные, с тупыми шляпками. Когда-то от одного такого внутри теснилась чужая злость. Теперь — ничего. То ли ушла, то ли он перестал замечать.

— Пахнут, — сказала Гин.

— Чем?

— Теми, кто их забивал.

Котори убрал руку.

— И меч потом будет?

Она не ответила. Он подождал. Потом сдвинул гвозди ближе к краю.

— Спрошу и это.

— Только двух мало.

— Всего семь. Четыре на крыше, один согнутый в ящике. Я его к отслужившим положил.

— Если согнулся, не значит, что железо плохое, глупый аякаши!

— Уже понял.

Котори посмотрел на бумажку с ржавчиной. Потом снова на гвозди.

— На брезенте четыре, — повторил он. — Все вытащить — потечёт.

— Потечёт.

— Другими прибью.

— Купишь в магазине — для этого меча нужно особое железо, как раз из этих гвоздей, я думаю, — лису распирало от самодовольства и желания подтвердить новообретённый титул сенсея.

— Утром. А пока кирпичами прижму.

Гин повела ухом к соснам. На верхушках пошевелился ветер.

— Валун сказал, скоро дождь. На месяц, — добавил Котори.

— Валун другого не говорит.

— А если в этот раз прав?

Она посмотрела на него. Котори отвернулся к крыше.

Синее полотно лежало ровно. Он помнил, как осенью бил по гвоздям камнем, как один согнулся и как долго потом на ладони держалась вмятина. Помнил первую ночь без капель в ведре.

— Может, пяти хватит? Два на крыше оставить.

— На что хватит?

— На меч.

Гин посмотрела на обломок, потом на его ладони.

— Ты маленький, — сказала она, — и меч у тебя будет маленький. Тебе под стать. Не меч, а нож. Танто.

Котори опустился на ступеньку рядом с доской.

— Он же был мечом.

— Был. Ты сам так говорил.

Он приложил руку рядом с железом. От запястья до кончиков пальцев — почти вровень.

— А останется им?

— Ножом останется. Если получится.

— Я не про длину.

Гин закрыла рот. Посмотрела на ткань, на рыжую пыль, снова на Котори.

— Я не кузнец.

Он кивнул.

— Поэтому все семь?

— Лучше так, чем потом прийти и узнать, что одного не хватает.

Котори пересчитал на пальцах: два здесь, один в ящике, четыре наверху. Сжал руку. Потом наклонился к обломку.

— Ты слышал? Гин нашла кузнеца. Он может попробовать. Только прежним ты не станешь. Маленьким будешь.

Помолчал.

— Из тебя и из них, — добавил он, показывая на гвозди. — А что ещё понадобится, мы пока не знаем.

Гин неподвижно сидела внизу.

— Ты согласен?

Котори положил пальцы на край ткани. Ждал. Мотылёк перебрался с его рукава на костяшку.

— Если не хочешь, скажи. Хоть как. Я услышу.

Холод не приходил. Котори убрал ладонь, растёр её о колено и приложил снова. Тишина.

Он сидел так долго, что Гин легла.

Наконец сказал:

— Я тебя ещё спрошу. Завтра. И по дороге.

Поправил ткань, собрал бумажку с чешуйками и поставил доску обратно на камни.

Ночью Котори достал согнутый гвоздь.

Тот лежал между «лёгкими родами» и «успехом в учёбе». Котори ощупал изгиб и положил его к двум прямым.

Три.

Потом заглянул в сухое ведро и подвинул под старое пятно на потолке.

Камень нашёл под колоколом, там, где оставил осенью. С одного бока нарос мох. Котори счистил его пальцем и примерил плоский край к ладони.

Гин приподняла голову, когда он проходил мимо.

— Ночью полезешь?

— Мне видно.

— А я поспать собиралась.

Котори посмотрел на неё, потом на леса.

— Не буду долго.

— Ты всегда так говоришь.

Он начал подниматься. Сначала руки, затем колено. Камень пришлось переложить на перекладину выше. Куртка зацепилась за трубу; Котори освободил край и полез дальше.

Наверху пахло пылью и брезентом. Между соснами светился вокзал. У путей, где днём сыпались искры, теперь было темно.

Котори присел у ближнего угла. Провёл пальцами по шляпке.

Холодная. Обычное железо ночью.

Рядом на крыше лежал старый кирпич. Котори подтянул его, прижал край брезента, проверил ладонью. Держался.

Снизу донеслось:

— Не с того начинай. Он туго сидит.

Гин стояла во дворе, задрав морду.

Котори перегнулся через перекладину.

— Ты же спать собиралась.

— Кривой сначала. У дыры.

Он посмотрел на следующий угол. Тот гвоздь и правда вошёл косо; в сильный ветер край под ним приподнимался и шуршал.

Котори передвинул камень и осторожно перебрался к нему.

— Хорошо, сенсей.

На этот раз Гин ничего не сказала.

Термос Котори забрал утром.

Май подходил к концу. Термос стоял на верхней ступеньке с первой ночи — девять месяцев Котори обметал вокруг него, поправлял, если тот сдвигался, и больше не заглядывал внутрь.

Теперь открутил крышку.

Изнутри пахнуло старым кофе. Он отвернулся, подышал в сторону, понюхал снова. Всё так же.

— Ты его куда? — спросила Гин с четвёртой ступеньки.

— Мыть. Хозяин до сих пор не пришёл. Вернусь — поставлю обратно.

Гин посмотрела на пустое место рядом с чертами.

— Ты ему записку оставь.

Котори прикинул, сколько слов придётся написать.

— Ты напишешь?

— Мой почерк он не разберёт.

Она спрятала лапы под грудь.

Четыре гвоздя с крыши он вынул ночью. Теперь брезент держали три кирпича. До ухода нужно было прибить его заново.

В парке за путями был кран с ручкой. Котори набрал в термос воды, поболтал и вылил. Вода вышла бурая. Он промыл его ещё несколько раз; на пятой воде муть исчезла, но запах остался.

Он наполнил термос, завинтил крышку и сел на бордюр: пусть отмокнет. Потом вспомнил про крышку. Из неё пахло сильнее всего.

Пришлось мыть отдельно. После седьмой промывки запах кофе почти исчез. Он налил воды в последний раз, до самого горлышка, и понёс на гору, держа перед собой обеими руками.

— Это тебе, — сказал он Гин. — В дорогу.

Она понюхала крышку.

— Вода.

— Была бы с кофе, но я вымыл.

— Я из луж пью.

— По дороге луж может не быть. А эту я понесу.

Гин посмотрела на небо. Небо было чистое.

— А ты?

— Мне не надо.

Она открыла рот, закрыла и полезла обратно на ступеньку.

Купюры лежали в сундуке, под штанами настоятеля. Котори взял две, разгладил на колене и убрал в карман, где не было железа.

В магазине с вёдрами и верёвками ему отсчитали новые гвозди. Светлые, в бумажном пакетике. Продавец спросил, есть ли молоток.

— У меня камень есть. Я уже прибивал.

Тот посмотрел на его пальцы, потом достал из-под прилавка маленький молоток.

— С этим удобнее.

Котори повертел его в руке. Камень приходилось перехватывать после каждого удара; тут была ручка.

Котори взглянул на молоток, оценил количество купюр и вздохнул.

— И его тоже, пожалуйста.

Сдачи осталось меньше, чем он рассчитывал. Котори пересчитал её и убрал к камешку. Молоток взял с собой наверх, даже не завернув.

Гин понюхала пакет с гвоздями.

— Пустые.

— Брезенту всё равно.

К вечеру крыша была отремонтирована. Котори проверил каждый угол, убрал кирпичи подальше от края и спустился.

— Ну? — спросила Гин.

Он показал целые пальцы.

— С ручкой лучше.

Рюкзак Котори видел с марта. Он лежал под мостом, среди сухой травы, нанесённой весенней водой. Когда-то синий, теперь выцветший до серого; одна лямка перегрызена, молния забита песком. Котори тогда постоял над ним и оставил: вдруг придут хозяева.