— Что это?

— Непонятно что. Графа «прочее».

Он кивнул.

— Хорошо.

Гин ждала продолжения.

— Что хорошо?

— Что есть такая графа.

Она поскребла землю передней лапой.

— Ты ко мне не подходи пока.

Он остался у двери.

Помолчали. С крыши хлопнул брезент. Мальчик поднял голову, и Гин невольно посмотрела туда же.

— Который час? — спросил он.

— А тебе зачем?

— Я звонил. Надо было, чтобы знали, что вечер.

— Так это ты!

Он чуть втянул голову в плечи.

— Плохо получилось?

— Меня чуть под поезд не сдуло. — Гин дёрнула хвостом. Поезда, правда, ещё не ходили. — Ночь сейчас. Глубокая.

Он посмотрел в зал.

— На часах четыре семнадцать.

— Они стоят.

Он всмотрелся внимательнее.

— Я их поправил.

— Криво висели?

— Да.

— Вот криво и перестали. Ходить от этого не начнут.

Левая рука пошла вверх — посмотреть на запястье. Он поймал её на полпути и опустил.

Гин заметила.

— Ты кого-то ждёшь?

Мальчик посмотрел мимо неё, на тропу. Долго смотрел.

— Не знаю.

На этот раз она ничего не сказала.

Из святилища пахло тофу.

Гин перевела взгляд на пакет. Мальчик проследил за её взглядом.

— Это ваше?

— Моё.

Он кивнул и подобрал метлу.

Гин не двинулась. Между нею и полочкой оставалось несколько шагов открытого места.

— Отвернись, — сказала она.

Он повернулся к залу.

— Совсем.

Он зашёл за косяк. Света во дворе сразу стало меньше.

Гин метнулась к святилищу, стащила пакет и отнесла к стражу. Из-за двери не выглядывали.

Она разорвала пластик. Жёлтая наклейка «полцены» прилипла к носу. Пришлось соскребать лапой.

— Можешь выходить.

Мальчик появился на пороге.

Гин откусила большой кусок, обожглась горчицей и часто заморгала.

Он смотрел.

— Что?

— Ничего.

Она прикрыла остаток тофу лапой.

— Это подношение. Вообще-то его крадут.

— Вы сказали, ваше.

— Ну и что? Это не мешает.

Он подумал и снова взялся за метлу.

Гин доела. Облизала сначала одну лапу, потом другую. В ушах больше не стучало; теперь было слышно, как прутья цепляются за щели крыльца.

Она подняла брошенный пакет и отнесла на нижнюю ступеньку.

— На. Раз уж ты тут.

Он отложил его к сору.

— Как тебя звать? — спросила она.

— Никак.

— Совсем?

Он кивнул.

Гин села. Хвосты обернулись вокруг лап, второй лёг поверх первого.

— Я Гин.

Он повторил беззвучно, шевельнув губами.

— «Серебро», — пояснила она. — За шерсть дали. Не за заслуги.

Он посмотрел на собственную руку.

— Даже не думай, — сказала Гин. — Занято.

Мальчик полез в карман. Звякнуло железо, и она в одно движение оказалась на ногах.

— Что там у тебя?

Он показал гвоздь.

Гин отступила.

— Убери.

Он послушался.

— Ты их вытащил?

— Дереву мешали.

Она посмотрела за угол храма, откуда пахло свежей смолой. Потом на его карман.

— И куда теперь?

Он показал на брезент.

Гин медленно села обратно.

— Понятно, — сказала она, хотя понятно ей не было ничего.

Мальчик достал дощечку с зелёной птицей. На этот раз без гвоздей.

— Здесь есть имя.

Он спустился на ступеньку, остановился. Гин подумала и подошла сама.

Буквы были выцветшие. Она вытянула шею.

— Посвети.

Он посмотрел на дощечку. Его глаза светили, что фонарики.

— «Котори, вернись домой…» — прочла Гин. — Это попугай, что ли?

— Да.

— Здоровый клюв. — Она склонила голову. — «Юки, семь лет». Помню эту девочку. Она всю дорогу плакала. Её отец нёс.

Мальчик провёл большим пальцем по краю дощечки.

— Давно?

— Давно.

— Он не вернулся.

— Откуда знаешь?

Он чуть приподнял дощечку, словно ответ был здесь и она просто не разглядела.

Гин пошевелила ушами.

— Ну… бумажки не всегда снимают. Могли забыть.

Мальчик молчал. Держал в ладонях старое дерево с зелёной птицей. Гин вдруг захотелось, чтобы он убрал дощечку.

— Котори, — повторила она. — «Птичка». Тебе-то зачем?

— Из всего, что во мне есть, имя только у попугая.

— Собрался назваться в честь попугая?

Он посмотрел на неё, потом на рисунок.

— Значит, имя свободно.

Гин отвела глаза. В траве валялся оборванный шнурок, и она зачем-то прижала его лапой.

— Ну, Котори, — сказала наконец.

Он поднял голову.

Она помедлила.

— До утра сойдёт.

Он ещё немного постоял, будто прислушивался, потом спрятал дощечку в карман. Осторожно, чтобы не поцарапать о гвозди.

Внизу поредели огни. Из-за горы тянуло прохладой. Гин встала и отряхнулась; серебро пробежало по шерсти от загривка к хвостам.

— И что теперь будешь делать?

Он оглядел двор. Верёвку у ворот. Кукол, до которых не допрыгнул. Крышу.

— Убирать.

— Тут работы на сто лет.

— Хорошо.

Она хотела спросить, что опять хорошего, но посмотрела на метлу у него в руках и не стала.

Свернула на тропу, прошла несколько шагов.

— Пакет в святилище не клади, — донеслось из темноты. — Старуха увидит, расстроится.

Он подобрал пакет с мусором.

Гин ещё было видно между корнями. Она оглянулась — на святилище, конечно, — и скрылась за поворотом. Второй хвост мелькнул чуть позже первого.

Он достал гвоздь и провёл на верхней ступеньке короткую черту, рядом с термосом.

Так там считали посетителей.

Дерево было сырое, черта получилась нечёткая. Он провёл ещё раз по тому же месту, сдул крошки и убрал гвоздь.

Потом вернулся в зал. Поставил метлу у входа, чтобы не упала. Сел на пол спиной к алтарю, лицом к двери.

Так сидели на смене.

Сначала он не знал, куда деть руки. Положил на колени — и они устроились сами, одна поверх другой. Плечи опустились.

Кто-то должен был прийти.

Он смотрел на дверь, но вспомнить, кто именно, не удавалось. Только между лопатками тянуло знакомой усталостью. Новая спина ещё не могла так затечь.

На рукав сел мотылёк. Другой пристроился рядом.

Верёвка за воротами шуршала. С брезента капало в пустое ведро. Город, проводивший своих мёртвых, спал.

В четыре часа семнадцать минут мальчик поднял голову к часам. Стрелки не сдвинулись. Он посмотрел на них, потом снова на дверь. И остался сидеть.

Снег лёг в первую неделю декабря и остался. Его было с палец. Котори сметал его со ступенек, потом соскребал то, что успело примёрзнуть, потом подбирал хвою. Пока подбирал, сосны стряхивали ещё.

Брезент на крыше больше не хлопал. В сентябре Котори влез на леса с камнем и прибил углы. Четыре гвоздя вошли, один согнулся, два остались в кармане. Дыра никуда не делась, зато ведро под ней теперь стояло сухое.

До кукол под стрехой он так и не добрался. Теперь они обросли инеем.

Дощечка с зелёной птицей висела на прежнем месте. Новый шнурок не нашёлся; Котори прилепил её к крючку смолой. Пальцы потом не разлипались до утра. На морозе смола окаменела. Дощечка держалась.

Колокол он больше не трогал. Только иногда гладил, проходя мимо.

Мотыльков не стало в октябре. Сначала их было меньше, потом один, потом ни одного. Котори ещё долго оглядывался на плечо.

Гин приходила. Тофу старуха теперь приносила мёрзлый, и лиса грызла его на нижней ступеньке, отвернувшись. Однажды сказала, что так даже лучше. Котори не спросил чем.

На верхней ступеньке, рядом с термосом, было тридцать четыре черты.

В этот раз Гин пришла после последнего поезда.

У ворот хрустнула ледяная корка. Котори достал гвоздь.

— Опять? — спросила она, отряхиваясь. С хвостов посыпался снег.

— Ты вошла.