— Я тридцать раз вошла.

— Тридцать пять.

Он закончил черту и сдул стружку.

В ноябре Гин вышла за ворота и сразу вернулась — проверить. Получила ещё одну. Теперь старалась ничего снаружи не забывать.

Она поднялась на вторую ступеньку снизу и посмотрела на два ряда зарубок.

— Всё ещё только мои?

— Да.

Гин села. Обернула хвосты вокруг лап, второй поверх первого.

Внизу, вдоль насыпи, горели гирлянды. С горы они напоминали верёвку у ворот, только светились.

— Там пьют, — сказала Гин. — Всеми конторами. Каждый декабрь.

— Зачем?

— Чтобы забыть год.

— Какой?

— Этот.

Котори посмотрел на гирлянды. Гин осмотрела кончик хвоста и выкусила из шерсти льдинку.

— Один сегодня чуть на меня не сел. Ему уже хорошо забывается.

Она зевнула, щёлкнув зубами, и уложила морду на лапы. За залом что-то затрещало. Потом тяжело ухнуло.

Когда Котори повернулся, Гин на ступеньке уже не было. Из-за стража без лапы торчало ухо.

В кустах шуршали. Кто-то сказал «извините». Помолчал и повторил — видимо, не что бы расслышали.

Котори взял метлу и пошёл смотреть.

Мужчина обнимал криптомерию. Одной рукой. В другой держал картонную коробку с ручкой. Лбом упирался в ствол, как раз туда, где остались дырки от гвоздей.

Пиджак. Рубашка навыпуск. Галстук перекинут за плечо. Пальто не было.

Позади, на склоне, чернел пролом в кустах. Мужчина пришёл не по тропе.

— Простите, — сказал он дереву. — Я… за всё.

Колени у него подогнулись. Он крепче ухватился за ствол, выпрямился и добавил:

— Больше не буду.

— Слышала я это уже, — шепнула Гин из-за угла.

Мужчина повернул голову. Прядь над ухом прилипла к смоле; он дёрнулся ещё раз, и волосы наконец отлипли. Он зажмурился от света.

— О. Фонарь.

Отпустил дерево и шагнул к Котори.

Котори отступил. Мужчина шагнул ещё раз, нащупал стену и пошёл вдоль неё за огоньками. Коробка билась об его колено.

Так они обогнули зал: маленький фонарь пятился, мужчина шёл следом, Гин держалась позади. Котори поднялся на крыльцо, юркнул внутрь и прикрыл дверь. Вошедшему полагалось открывать изнутри. Снаружи стало тихо.

Потом заскрипел снег. Ступенька. Пауза. Ещё ступенька. В дверь упёрлись ладонью.

— Простите, — сказали в щель. — За всё.

Котори стоял, держась за засов. Знакомое. Было в нём. Он приложил два пальца к косяку, потом ко лбу и открыл.

Мужчина едва не ввалился в зал. Увидел Котори, отшатнулся и поклонился так низко, что потерял равновесие. Сел на верхнюю ступеньку. Съехал на следующую.

Коробка осталась у него на коленях. Котори поклонился в ответ.

Мужчина посмотрел на ботинки и принялся снимать правый. Долго дёргал шнурок. Потом плюнул, стащил ботинок вместе с узлом и поставил носком к воротам.

За вторым наклонился, но передумал.

— Эй, — сказал он. — Мальчик.

Котори ждал.

Мужчина обвёл рукой дверь, зал, полоску света на снегу.

— Ты тоже… храм?

Котори оглянулся на алтарь.

— Да. Я маленький храм.

Мужчина кивнул. Подумал. Кивнул ещё.

— Тогда и вам.

Он попытался поклониться сидя и стукнулся лбом о ступеньку.

— Простите.

— Хорошо, — сказал Котори.

Мужчина поднял голову.

— Хорошо?

— Да.

Он сидел, глядя на Котори. С ресниц текло — то ли от света, то ли от ветра. Снег на лбу таял.

Мужчина вытер лицо рукавом.

— А зовут как?

— Котори.

— Птичка, — сказал мужчина. Улыбнулся одним уголком рта. — Хорошо.

Поставил коробку рядом с термосом.

— Это вам.

Рука задержалась на ручке.

Он посмотрел на коробку, подтянул её обратно и обнял.

— Нет. Это я выиграл.

Ещё немного посидел. Потом стал заваливаться набок. Котори успел подставить ладонь ему под щёку, но удержать не смог; осторожно вытащил придавленные пальцы.

Мужчина уснул, поджав колени. Ручку коробки так и не выпустил.

Гин приблизилась, когда он захрапел. Понюхала снятый ботинок.

— Точно он.

— Ты его знаешь?

— Приходил. Зимой. Стоял здесь, говорил двери то же самое.

— А что дверь?

— Дверь? Закрыта была.

Котори посмотрел на спящего. Во сне тот нахмурился и притянул коробку поближе.

— А ты ему ответил, — сказала Гин.

— Он попросил.

— Они всё время чего-то просят, — фыркнула лиса.

Котори поправил задравшийся край пиджака. Между рубашкой и брюками белела полоска кожи.

— У него нет пальто.

— Пропил.

Он посмотрел вниз, на огни.

— Потерял.

Мужчину передёрнуло. Ботинок на ступеньке лежал на боку; нога в мокром носке медленно сползала в снег.

Гин перестала обнюхивать коробку.

— Здесь его нельзя оставлять.

Котори поднял на неё глаза с немым вопросом.

— Под насыпью один так уснул, — объяснила она. — Только весной нашли.

Котори спустился во двор. У камня под колоколом был толстый мох. Он взялся за край, потянул. Мох не поддался. Котори постучал пальцем: твёрдый.

— Этим не накроешь, — сказала Гин.

Он уже шёл обратно. Покрывало лежало на алтаре с сентября. Котори нашёл его на дне сундука: тяжёлая парча, местами протёртая, с птицами в золотых ветках. Раз в неделю выносил во двор и вытряхивал.

Теперь стянул целиком. Следом за тканью по лаку скользнул пустой подсвечник. Котори поймал его у самого края, поставил и побежал к двери.

Мужчина под покрывалом не поместился. Снизу торчали ноги, сверху — голова.

Котори нащупал под парчой ступню в мокром носке и натянул на неё ботинок. Пятка никак не пролезала. Он ослабил шнуровку, оттянул задник и с усилием вдавил ногу внутрь.

Мужчина сонно буркнул:

— Сам.

И убрал ногу. Котори поймал её снова. На этот раз ботинок сел.

Он подоткнул покрывало с боков и посмотрел на голову. Над ушами торчали два слипшихся пучка волос.

Котори пригладил один. Тот поднялся обратно. Прижал обеими ладонями, подержал. Отпустил. Теперь пучок стал острее. Пальцы пахли смолой.

Гин подошла ближе. Посмотрела справа, потом слева.

— Второй тоже надо.

Котори попытался уложить второй пучок.

— Нет, сюда. — Она показала носом. — Чтобы одинаково.

Он подправил.

Гин отступила на шаг.

— Вот.

Котори смотрел на два аккуратных рожка.

— Как на стене.

— Лучше. Этот объёмный.

Мужчина шевельнул губами и снова захрапел. Гин довольно сощурилась.

Котори потянулся к волосам ещё раз.

— Оставь. Утром посмотрит в зеркало — хоть поймёт, что не один тут был.

— Я ему сказал имя.

— Не запомнит.

— Он повторил.

— Они много чего повторяют. «Больше не буду», например.

Гин села рядом с коробкой.

— Знак нужен. Чтобы утром остался. Старое правило.

— Лисье?

— Наше.

Котори немного подумал и ушёл в зал.

Гин вытянула шею ему вслед.

— Ты куда?

В ящике у стены амулеты лежали по горло. «Безопасность в дороге». «Лёгкие роды». «Успех в учёбе». Котори перебрал несколько мешочков, один отложил, остальные поправил.

Вернулся с потёртым оберегом на шнурке.

Гин перестала поддевать носом крышку коробки.

— Это чьё-то.

— Отслужило.

Котори приподнял край парчи. Протянул шнурок под верхней пуговицей пиджака, завязал. Мешочек лёг на грудь.

— Что там? — спросила Гин.

Он подержал оберег в ладони.

— От всего.

Лиса посмотрела на спящего и отодвинулась от коробки.

Подоткнув покрывало, Котори задержался у его руки.

На запястье были часы. Маленькие, круглые. Секундная стрелка дёрнулась. Ещё раз.

Он осторожно поднял чужую руку, поднёс к уху.

Тикало.

Гин обошла крыльцо, сунула нос в оставленную метлу и вернулась.

Котори всё ещё слушал.

— Не снимай, — сказала она.