Он посмотрел на неё с недоумением и спрятал руку мужчины под покрывало.

Потом тронул собственное запястье.

— Идут.

— Пусть и он идёт. Здесь холодно.

Разбудить его удалось не сразу.

Котори тронул плечо. Мужчина буркнул что-то и отвернулся. Котори обошёл с другой стороны, присел и наклонился к лицу. Свет лёг на веки.

Мужчина зажмурился, прикрыл глаза ладонью.

— А. Храм.

— Надо идти.

— Я уже.

— Ещё надо.

Гин ждала внизу.

Мужчина сел. Нашёл коробку. Потрогал оба ботинка — один, потом другой — и нахмурился, будто заметил лишний.

Встал с третьей попытки, держась за столб. Парча соскользнула с плеч; он подхватил край и запахнулся.

Котори отступил на ступеньку. Мужчина шагнул следом. У ворот он остановился перед стражем без лапы и поклонился. Потом заметил верёвку с бумажками. Порывшись в кармане, вытащил длинный чек и принялся привязывать между двумя предсказаниями. Бумага мялась, пальцы не слушались.

Гин переминалась у святилища.

— Он что, весь год сюда принёс?

Узел затянулся с третьего раза. Мужчина похлопал по нему, проверяя, и поклонился ещё и святилищу.

Гин замолчала.

За воротами тропа круто уходила вниз.

Котори пятился, чтобы светить мужчине. На третьем шаге нога уехала. Он сел, и свет взметнулся в сосны. Мужчина остановился. Несколько секунд качался на месте, потом подошёл и протянул руку.

Котори посмотрел на большую ладонь. Взялся. Мужчина потянул, сам едва не упал, но удержался. Они постояли, вцепившись друг в друга.

— Скользко, — сказал он с укором.

Котори кивнул. Дальше он шёл боком, маленькими шагами. Одной рукой держался за перила, другой — за рукав пиджака. Гин бежала впереди, возвращалась, фыркала и снова бежала.

У последнего дома залаяла собака.

Гин прижалась к забору.

— Простите, — сказал мужчина собаке.

Та на миг умолкла, потом залаяла ещё громче.

— Не всем помогает, — заметила Гин.

Внизу пахло дымом, мокрым железом и чем-то съедобным из закрытого магазина. Котори задержался у решётки водостока: там шуршала застрявшая бумажка. Гин вернулась и ткнула его носом под колено.

— Потом подметёшь город.

Мимо проехало такси. Водитель посмотрел на мужчину в парче, на ребёнка рядом и прибавил ходу.

На углу светился автомат с напитками. Мужчина оживился. Котори попробовал удержать его за рукав, но тот уже шёл к красно-белому свету, волоча край покрывала. Автомат был выше Котори, шире и светил гораздо сильнее.

В кармане нашлись монеты. Две упали на снег; мужчина их не заметил. Котори поднял и положил ему в ладонь. Монеты сразу же полетели внутрь автомата.

Внутри автомата грохнуло. Мужчина с трудом нагнулся, достал банку и прижал к щеке.

— Тёплая.

Постоял так, прикрыв глаза. Потом посмотрел на Котори, снова полез в карман и нажал ещё одну кнопку.

— Держи.

Котори взял банку обеими руками. Она грела ладони сквозь рукава.

— Не пей, — сказала Гин из-под припаркованной машины.

— Я просто держу.

Мужчина поискал глазами того, кто говорил, наклонился к машине. Гин показала зубы.

— О, — сказал он. — Лиса.

И купил третью банку.

— Только попробуй, — предупредила Гин.

Он поставил её возле колеса и пошёл за Котори. Лиса посмотрела на банку. На уходящих. Выбралась из-под машины и поспешила следом.

— Ни тофу, ни яиц. Один кофе. Что за место.

Гин вела их задами, вдоль заборов. Потом по дорожке между кустами, где снег ещё никто не топтал, и вдоль длинной сетки.

За сеткой что-то переступило копытами и фыркнуло. Мужчина фыркнул в ответ. Котори оглянулся; мужчина смотрел серьёзно.

У низкого здания Гин остановилась.

— Сюда.

Под навесом были две двери. Одну она поскребла лапой.

— Толкни.

Дверь подалась. Изнутри пахнуло мокрой тряпкой и тёплыми трубами. Это был маленький предбанник перед туалетами: плитка, скамья вдоль стены, батарея под окном.

Мужчина сел на скамью сам. Поставил коробку, придвинул её ногой и прислонился затылком к стене.

Котори потрогал батарею. Горячая.

— Утром придёт человек с ведром, — сказала Гин с порога. — Всегда приходит. В семь.

Котори расправил парчу на плечах мужчины, поднял край с мокрого пола и накрыл колени. Мужчина что-то пробормотал. Банку по-прежнему держал в руке.

— Здесь его найдут? — спросил Котори.

— Обязательно найдут.

Он приложил два пальца к дверному косяку, потом ко лбу.

Гин уже ждала снаружи.

Котори ещё раз посмотрел на скамью. Коробка. Ботинки. Два рожка над ушами. Прикрыл дверь, пока не щёлкнула защёлка.

У выхода из парка лиса остановилась.

— Дальше сам.

— А ты?

— Мне тут надо.

Она уже отвернулась и смотрела вдоль сетки туда, откуда пришла.

— По делу.

Котори кивнул и пошёл вверх. Банка грела всё слабее. Он переложил её из одной руки в другую, потом снова обхватил обеими.

Гин дождалась, пока свет скроется за деревьями, и побежала к зданию.

Через нижнее стекло было видно край парчи. Лиса постояла на задних лапах, заглядывая внутрь, потом устроилась под навесом, где снег не доставал до стены.

До семи оставалось долго.

Котори вернулся, когда небо над хребтом посерело. На верёвке у ворот висела новая бумажка, длинная и белая. Он взял её в руки. Ничего.

Провёл пальцем по строчкам. Ни просьбы, ни извинения. Отпустил — пусть висит. Банку поставил рядом с термосом.

Ступеньки обмёл. Достал гвоздь. На мёрзлом дереве остриё скользило. Новая черта вышла кривая, с хвостом. Котори провёл ещё раз; стало только шире.

Он присел, посмотрел сбоку. Оставил.

В зале алтарь был голый, как в августе. Светлое пятно на лаке оставалось чистым. Котори поправил подсвечник, хотя тот стоял ровно. Сел на пол, спиной к алтарю. Дверь оставил приоткрытой. Из щели тянуло по ногам.

Гин ещё не пришла.

Такаяма проснулся от грохота ведра.

Попробовал открыть глаза и сразу закрыл. Во рту было сухо. Под затылком что-то твёрдое, в левом боку горячо, в правой руке — холодная банка.

— Мужчина.

Он осторожно приоткрыл один глаз.

Перед ним стояла женщина в синем фартуке. За её плечом белело утро.

— Вы вставать будете?

Такаяма сел ровнее. С плеч съехала тяжёлая ткань. Он поймал её коленями и уставился на золотых птиц.

Женщина поставила ведро.

— Где я? — спросил он.

— В зоопарке.

Он посмотрел на двери туалетов. На батарею. На женщину.

— А…

— Коробка ваша?

— Моя. Я выиграл.

Это вспомнилось сразу и прочно. Бинго. Все хлопают. Сато кричит, что Такаяма теперь женится на рисоварке. Дальше ничего.

Он потрогал карманы. Телефон, бумажник, пропуск. Ключи на месте. Пальто нет.

За окном коротко, обиженно закричали. Ещё несколько голосов ответили наперебой. Обезьяны.

Он был здесь с классом, лет тридцать назад. Тогда тоже кричали.

Женщина протиснулась мимо с ведром. Такаяма торопливо убрал ноги и поклонился ей в спину.

От поклона стало хуже. Он сжал голову ладонями. Над ушами что-то хрустнуло.

В туалете нашлось зеркало. Из зеркала смотрел помятый человек с красными глазами и двумя рожками.

Такаяма подался ближе. Рожки были из его волос. Одинаковые, острые, старательно загнутые вверх.

Он придавил один ладонью. Тот хрустнул и выпрямился. Намочил руку. Потёр. Теперь блестел.

На верхней пуговице пиджака болтался парчовый мешочек. Такаяма поднял его к глазам. Вышивка стёрлась, но разобрать было можно. «От всего».

Он долго держал мешочек, переворачивая между пальцами. Потом осторожно опустил на грудь.

Банка открылась с сухим щелчком. Кофе был сладкий и холодный. Такаяма сделал несколько глотков.