Храм на горе Вечернего колокола забросили так давно, что он сам уже успел к этому привыкнуть. На доске у ворот ещё можно было разобрать «Бодзи-дзи» — храм Забвения Времени. Внизу, в последних кварталах Мацумото, дотянувшихся до подножия горы, его звали Токивасурэ-дэра: храм, где забыли про время. Так говорят о старике, который живёт один, не берёт трубку и, кажется, не обижается.

К нему давно никто не ходил. Но прежде ходили и многое после себя оставили. Между соснами у ворот провисла верёвка с плохими предсказаниями. Вытянул бумажку, прочёл, скривился — привяжи здесь, пусть беда остаётся при храме. За тридцать лет бумажки выцвели до цвета старой кости. По ночам верёвка шуршала, будто на ней сидело что-то с крыльями и не решалось взлететь.

Под навесом висели дощечки с просьбами. «Поступить в Синсю». «Чтобы отец вернулся из Токио». «Чтобы у бабушки не болело». Просьбы держались на шнурках; шнурки гнили. Несколько дощечек уже лежало в крапиве.

Ящик для старых амулетов переполнился в первую же зиму после смерти настоятеля. Отслужившие обереги полагалось сжечь, поблагодарив за защиту. Но они всё ещё лежали в своих парчовых мешочках: «безопасность в дороге», «лёгкие роды», «успех в учёбе», «от всего». Каждый из них целый год кого-то берёг. Потом их вернули в храм, а поблагодарить и сжечь было уже некому.

За главным залом росла криптомерия. В её ствол вбили семь кованых гвоздей — работа ночных гостей, приходивших с соломенными куклами и чужими именами. Куклы истлели. Дерево приняло гвозди в себя, как принимает всё, чего не может вытолкнуть.

И ещё здесь оставались извинения. Их приносили, когда больше некуда было с ними идти. Служащий после декабрьской пьянки говорил, стоя перед закрытой дверью: «Простите за всё». Школьница полчаса объясняла пустому залу, что она не хотела никого обидеть. Одна женщина просила у кого-то прощения, обращаясь по имени, но произнесла его так тихо, что даже храм не расслышал. Принять извинения было некому. Они лежали вместе с остальным.

Под всем этим — под полом, фундаментом, корнями — шла старая земляная жила. По ней несло то, что оторвалось и ни к чему не пристало: запах чужого моря, песенку из выброшенного радиоприёмника, чьё-то «я перезвоню». В ночь на семнадцатое августа принесло душу.

Внизу, у калиток, догорали маленькие огни. В городе провожали мёртвых, которые четыре дня гостили дома и теперь уходили. Дорога была переполнена, как вокзал перед праздником. Кто-то непременно садился не в свой поезд.

Эта душа пришла из краёв, где не знали Обона — праздника, когда умерших ждут домой. Она ещё пыталась держаться за что-то — за звук, за чью-то руку, — но ни звука, ни руки уже не было. Её несло вместе со всеми. Потом течение ослабло. Она выбралась в пыль.

Первой замолчала верёвка у ворот. Ветер по-прежнему гнул сосны, а бумажки повисли неподвижно. Под навесом разом стукнули дощечки.

В зале качнулся маятник настенных часов. За мутным стеклом что-то щёлкнуло. Механизм попытался запуститься, щёлкнул ещё раз — и затих. Стрелки по-прежнему показывали четыре семнадцать. Из ящика с амулетами потянуло теплом.

Пыль поползла по полу. Сначала тонкими ручейками между досок, потом целыми пластами: из углов, из-под алтаря, с балок. Обнажился край старой циновки. По доскам прокатился комок парчи и рассыпался, не долетев до середины зала. Там уже что-то собиралось.

Оно то вытягивалось, то опадало. Внутри сухо трещало, словно мяли бумагу. Просьбы тянули в разные стороны; извинения оседали вниз. Амулеты пока держали форму. Из-за стены донёсся долгий скрип: в живом дереве шевельнулись семь гвоздей. Но они оказались вбиты слишком крепко и лишь отдали часть своих проклятий. Форма дёрнулась. На миг у неё оказалось слишком много пальцев. Потом лишнее осыпалось.

Если бы кто-нибудь взялся разбирать его на составные части — а такие люди есть, и у них есть своя контора, — обнаружились бы просьбы, честно отслужившие обереги, чужая беда, остановившееся время. И немного того, что оставляют после себя гвозди, вбитые с ненавистью. Но сейчас разбирать было некому.

В пыли загорелись два огонька — на высоте детского лица. Они не дрожали. Несколько секунд ничего не происходило. Потом под ними что-то зашуршало: существо, которому принадлежали огоньки, опустилось на пол с глухим стуком. Через минуту к нему слетелись мотыльки.

Пол был твёрдый. Это выяснилось сразу. Он упирался в него ладонями, а пол не подавался. Между пальцами торчала щепка. Он вынул её и некоторое время держал перед глазами. За щепкой был зал.

Тёмные балки. Синие складки брезента под дырой в крыше. Леса из труб у восточной стены. Пустой алтарь с пятном на лаке — светлым, размером с сидящего человека. Вокруг лежала пыль, а на пятне её не было.

Он попробовал встать. Колени подогнулись. Ударился локоть. Внутри звякнуло, и он замер, прислушиваясь: не сломалось ли что-нибудь ещё? Нет. Только шуршало.

Со второго раза он поднялся, вцепившись в край алтаря. Постоял. Переставил одну ногу, осторожно перенёс на неё вес. Получилось. В стекле на стене кто-то шевельнулся.

Он обернулся. За спиной никого не было. Посмотрел в стекло снова. Два огонька смотрели на него из темноты. Он наклонил голову — они наклонились тоже. Поднял руку. Рядом с огоньками появилась маленькая серая ладонь.

Он приблизился, пока нос не упёрся в стекло. Глаза горели.

Он прикрыл один ладонью. Половина зала исчезла. Убрал ладонь — вернулась.

Так он узнал о себе кое-что полезное: его глаза светились в темноте.

Кожа у него была цвета старого серебра. Чёрные волосы торчали над ушами; когда он поворачивался, они отливали синевой, словно птичье крыло. Ростом он был с ребёнка лет девяти. Один мотылёк уже сидел у него на плече и перебирал лапками, устраиваясь поближе к свету.

Он хотел посмотреть на него, но плечо всякий раз уходило из-под подбородка. Мотылёк потерпел, потом перелетел на другое.

Посреди зала осталась горка серого мусора.

Он смотрел на неё, и постепенно что-то начало ему мешать. Не в глазах. Ниже, в руках. Пальцы сгибались, словно им чего-то недоставало. Метла нашлась в углу.

Он взял её слишком высоко; бамбуковые прутья зацепились за циновку. Перехватил. Теперь всё было правильно. Руки словно знали эту работу.

От дальнего угла к двери. Всегда к двери. Он ещё путался в собственных ногах, но метлу вёл ровно. Сухие прутья шуршали по доскам. Пыль лезла ему в глаза и тихо потрескивала в них, словно сгорала.

Горку посреди зала он смёл вместе с остальным. Даже подгрёб то, что забилось в щель. Он не знал, что это осталось от него самого. Сор полагалось выносить.

На пороге трижды стукнул метлой о дерево.

Здесь так не делали. Там, откуда его принесло, стучали — чтобы вымести только то, что вымели, и не прихватить лишнего. Где было это «там», он не помнил. Помнил, что три раза.

Потом приложил два пальца к косяку и ко лбу. В дверь влетел мотылёк. Он поклонился: вошедшему или влетевшему — полагалось.

Со стенами вышло хуже.

Метла оставляла полосы. Ладонь тоже. Он потёр сильнее, посмотрел на чёрные пальцы и вытер их о бок. Теперь чёрным стал ещё и бок.

Под сажей проступали воины в доспехах. Против них шли рогатые существа с кирпичными лицами и красными кругами вместо глаз. Воинов художник выписал тщательно, каждого по-своему. Демонов сделал одинаковыми, будто их никто не станет рассматривать. Он рассматривал.

У одного пришлось долго оттирать щёку. Когда лицо показалось целиком, он оглянулся на стекло часов, потом снова на стену. Глаза нарисовали неправильно.

Он поднёс палец к красному кругу, но только испачкал демону висок. Постоял, глядя на пятно, и отправился искать тряпку.