— Что взял? — спросила Гин.

— Жетон.

— Какой?

— Хаяси. За лёд.

— Один?

— Один.

Она подождала.

— А бумажки?

— Не взял. Я их обратно убрал, и фотографию тоже.

Гин повела ухом. Потом спросила, глядя не на него, а на щель:

— Он живой?

Котори посмотрел туда же.

— Дышит.

Она не спросила больше. Только шерсть на хребте, которая уже легла, поднялась снова, и она отошла от щели ещё на шаг.

— Велел через неделю забрать, — сказал Котори.

Помолчал, глядя на щель.

— Там меч отозвался. Сразу, как он заговорил.

Гин перевела взгляд на пустой рюкзак.

— Значит, не зря ходили.

— Не зря, — повторил Котори.

— Тогда пошли. Здесь ночевать нельзя.

Он поднялся, собрал термос и крышку. Рюкзак стал легче. Котори подтянул лямки, но, прежде чем идти, опять полез рукой проверять свёрток. Нащупал пустую коробку и остановился.

— Пошли, — сказала Гин уже тише.

Домой шли полтора дня, под дождём.

Ведро в зале звенело, когда они пришли. Котори задрал голову. Брезент держался; вода нашла щель у другого края.

— Завтра, — сказал он крыше и переставил ведро.

Гин ничего не посоветовала. Села рядом, пока он снимал рюкзак.

Дни он считал на доске.

Два уже прошли с разговора в кузне. Котори отмерил ладонью место подальше от одинокой черты за меч и провёл две новые. Одну за другой. Новый гвоздь царапал тоньше; первую пришлось повторить.

— Эти — дни, — сказал он Гин. — Ту не считай.

На третье утро после разговора с кузнецом поправил брезент. Положил мокрую ладонь на колокол, постоял, слушая ответ. Сходил к Хаяси.

— Вернулся. Только скоро опять уйду.

— Починили?

— Делает. Через неделю велел забрать.

Хаяси кивнул на рюкзак.

— А там теперь что?

— Тофу. Гин ждёт.

Нанами и Рико он не застал. Завернул к магазину ещё раз вечером, но девочек уже не было.

Гин приходила каждый день. Ложилась теперь на верхнюю ступеньку — обломка в зале не было — и смотрела, как Котори добавляет черту.

Однажды сказала:

— Пять.

— Четыре. Ты опять его самого посчитала.

Она отвернулась к дождю.

К вечеру пятого дня Котори уложил рюкзак. Новую еду, воду, сухие тряпки. Пустую коробку поставил сверху.

Шестую черту провёл перед выходом. До кузнеца было полтора дня; на седьмой как раз успеют.

Дождь ночью перестал. Сквозь сосны на доску легло солнце — первое за неделю. Котори приложил ладонь к тёплому дереву, потом поднял рюкзак.

Гин шла впереди и оборачивалась.

— Ты сказал, он большой. Насколько?

— У него одна рука с наш зал. Даже больше, наверное.

— С ваш зал?

— Я её обходил. Там напрямик не пройдёшь.

— А глаз?

— Я не смотрел.

— Совсем?

— Ты же говорила.

Она фыркнула и убежала вперёд. Через сто шагов ждала.

— А молот?

Она расспрашивала всю дорогу. Только у второй реки замолчала и стала принюхиваться.

Склон выглядел по-прежнему.

Камни, мокрая трава, папоротник. Нависшая скала — та же. Под ней, где чернела щель, лежал камень, серый, с прожилками, ничем не отличный от соседних, и трава подходила к нему вплотную, будто росла здесь всегда.

Котори обошёл его. Приложил ладонь. Холодный. Провёл пальцами вдоль края, поискал шов.

— Здесь был вход. Вот тут, я же пригибался.

Гин стояла поодаль, подняв нос, и медленно поворачивала голову из стороны в сторону.

— Не пахнет, — сказала она.

Уши у неё легли назад.

Свёрток лежал перед камнем, на плоском месте, где трава была примята.

Котори узнал свою тряпку, в которую заворачивал гвозди. Даже узел был завязан так же.

Котори опустился на колени. Солнце стояло высоко и лежало на тряпке целиком.

Он развязал.

Внутри лежал нож в тёмных деревянных ножнах, гладких, без росписи и шнурка. Рукоять была подогнана так плотно, что Котори не сразу заметил стык. Он взялся за рукоять и осторожно потянул, придерживая ножны другой рукой.

Пошло легко.

Лезвие было короткое. Котори поднёс рядом ладонь: от запястья до кончиков пальцев — почти вровень. Тёмное, не рыжее. По кромке шла светлая полоса, как след воды на камне, и в ней играло солнце.

Котори держал рукоять, подставив вторую ладонь под обух, и не двигался.

И тогда оно запело.

Тонкий звон шёл по лезвию и не затихал. Котори чуть повернул руку; свет скользнул вдоль кромки, звон поднялся вслед за ним.

Через ладони пришло тепло. Котори засмеялся. Коротко, сам не ожидая.

— Вот ты какой.

Гин сзади прижалась к земле. Он ещё улыбался, когда пальцы отяжелели.

Железо было целым. Больше ничего не осыпалось, не нужно было ловить крошки. Но оно помнило всё, что с ним сделали.

Сначала пришёл жар. Над огнём поворачивалось длинное железо, ещё без кромки. Огромные руки держали его клещами, подставляли под молот. Котори узнал трещины на пальцах, черноту под ногтями. Те же руки, которые он видел неделю назад, — только тогда, в памяти железа, они двигались легко.

Молот ударил, и вместе с ударом пришёл чужой страх.

Возле горна были живые. Котори чувствовал, как они понимают, что с ними сделают. Один звал кого-то по имени, другой просил отпустить, третий всё ждал, что сейчас проснётся. Слова были чужие, но просьбы он понимал.

Их было сто. Это число пришло вместе со звоном, так же ясно, как жар горна: сто разумных существ, каждое со своим голосом, именем, желанием жить.

Их убивали здесь, пока ковали меч. Приносили в жертву ради этого железа. Кровь собирали, и раскалённый клинок погружался в неё с шипением. В памяти железа сменялись удары молота, огонь и шипение крови при закалке. Голоса обрывались, а железо запоминало каждый.

Котори опустил руки к ткани, но пальцы не разжались. Теперь он знал, чего стоил меч ещё до того, как им впервые взмахнули. Сто жизней. И все они остались в его песне.

Звон не прекращался. Сквозь него Котори видел жёлтый жетон у огромной руки. Сам положил, сам подвинул поближе: заплачено. Теперь Котори понял: жетон был только знаком платы. Кузнец позволил ему расплатиться тем, что у него было; настоящую цену за такой клинок с него не потребовал.

Жар переменился. Теперь между знакомыми руками лежало короткое лезвие. Пальцы двигались медленно, с трудом, как неделю назад в пещере.

И снова была кровь. На этот раз — самого кузнеца. Она уходила в железо, отдавала ему тепло, а руки остывали.

— Подождите, — сказал Котори.

Огонь осел. Круг света на полу погас. Котори поднял голову. Перед ним были камень, трава у края и его собственная тряпка на земле. Солнце грело пальцы.

Танто пел всё так же. Только теперь Котори слышал в звоне прощание.

У него дрожали руки. Он упёрся локтями в колени, чтобы удержать лезвие.

Он знал это так же, как знал просьбы на дощечках: старого кузнеца больше нет. Когда-то этот меч был его первой легендарной работой. Теперь стал последней. При первой ковке погибли те, чьи просьбы Котори только что слышал. Теперь кузнец отдал собственную жизнь, чтобы меч снова стал целым.

Котори посмотрел на камень, закрывший вход.

— Вы же только жетон попросили.

Он подождал, словно из-за камня ещё могли ответить.

— Я не знал.

Гин сзади подняла морду.

Тявкнула — раз, тонко, в сторону камня. Потом легла мордой к нему, как ложилась к воротам, и больше не шевелилась.

Котори сидел, пока солнце не сдвинулось и тень от скалы не подошла к его колену. Тогда он подвинулся, чтобы танто оставался на свету.

— Я слышал, — сказал он лезвию.

Звон стал тише. Не пропал — стал, как колокол через минуту после удара: если приложить ладонь, ещё дрожит. Он посмотрел на камень, где была щель. Поклонился ему, сидя, низко, до земли.

Гин поднялась. Стряхнула с живота прилипшую траву.

— Домой? — спросила она с расстояния.