Он пригнулся и вошёл.

В проходе было темно. Котори опустил взгляд, освещая себе дорогу. Каменные стены, гладкие, словно их долго тёрли плечами, уходили вниз. Туда же вели ступени, каждая выше его колена. Котори садился на край, спускал ноги и съезжал, придерживаясь ладонями. После третьей остановился и подвязал рюкзак к поясу: коробка не должна была подпрыгивать за спиной.

Он считал ступени, но на двухстах сбился и начинать заново не стал. Чем ниже спускался, тем сильнее давило.

Сначала — на уши, как в игровом центре, только без звука. Потом — на лямки: рюкзак стал тяжелее, хотя в нём ничего не прибавилось. Потом — на глаза.

Он смотрел вниз. Свет доставал до третьей ступени. Потом — только до второй. Потом — до края той, на которой он стоял.

Котори остановился. Прижал ладони к глазам, отпустил. Света не прибавилось.

— Пока хоть что-то вижу, — сказал он. Протянул ногу, нащупал следующую ступень. — Тут должно быть уже недалеко.

Запах шёл навстречу и становился плотнее. Ящик с амулетами. Гвозди. Верёвка с плохими бумажками у ворот, когда её качает ветер. И горка серого посреди зала — то, что он вымел за порог в первую ночь.

Он думал, будет больно. Но больно не было. Давило снаружи — на уши, на плечи, на свет, — а внутри было тихо. Так тихо, как на смене, когда сидишь и чего-то ждёшь.

Он и сам был сделан из того же.

Котори поправил лямку и спустился ещё на одну ступень.

— Там огонь, — сказал он рюкзаку. — Она говорила. Ещё немного.

Сколько это длилось, он не знал. Ноги начинали дрожать; тогда он оставался на ступени, пока не отпускало. Один раз провалился в дремоту. Очнулся оттого, что подбородок стукнул о грудь, и долго сидел, вцепившись в край камня.

Потом ступени кончились.

Под ногами стало ровно и тепло. Впереди, далеко, было красное. И там дышали.

После долгого вдоха наступала тишина. Котори уже казалось, что дыхание оборвалось, когда из темноты доносился выдох — сиплый, с присвистом, как хлопающий на ветру брезент. Затем снова наступала тишина.

Он шёл на красное, глядя под ноги. Один раз открыл рот, чтобы поздороваться, но дождался конца длинного выдоха и передумал. Сначала нужно было подойти.

Под ногами был пол. Ровный, чёрный, в мелких блёстках. Дальше лежала рука.

Котори остановился.

Он смотрел на неё, потому что больше было некуда — она лежала прямо перед ним, ладонью вниз, и не помещалась в свет. Каждый палец был толщиной с бревно, что лежало у колокола. В глубокие трещины на коже въелась чернота. Ноготь на ближнем блестел, как уголь. Ничего не двигалось.

Котори выбрался из тени пальца и пошёл вдоль ладони. Дальше, туда, где должны были быть ноги, не смотрел.

За рукой, в яме, тлели угли: снизу красные, сверху затянутые серым пеплом. Никто их не ворошил. Рядом стояла наковальня, больше валуна на пустыре; к ней был прислонён молот.

Котори посмотрел на молот и подумал о горе, на которой стоял храм. Одного удара таким молотом хватило бы, чтобы её расколоть.

Потом снова опустил глаза.

Вторая рука лежала по ту сторону ямы. Между ними, выше, там, куда он не смотрел, дышали. И над дыханием, ещё выше, было что-то скрытое темнотой.

Он стоял.

Тепло от углей доходило до колен. Больше он ничего не слышал и не видел. Котори придержал рюкзак за дно. Под тряпками ничего не звякнуло.

Выше руки шевельнулись ноздри, каждая со сливную трубу. Кузнец втянул воздух.

Голос пришёл не снаружи. Он лёг Котори в голову, как кладут ладонь на затылок.

«Чую, чую тебя. Старый друг. Старый враг».

И из рюкзака — тонко, коротко:

Дзинь.

Котори не шевельнулся. Рука сама легла на лямку и сжала. Он забыл выдохнуть и вспомнил, только когда закололо в груди.

Кузнец говорил с мечом.

Сверху стало светло.

Не сразу. Сначала — на полу, перед ним: круг. Один, широкий, в него уместился бы весь двор с колоколом. Свет был не его: внутри круга лежали два его собственных, маленькие, как монеты.

Потом пошло по стенам.

Как в игровом центре, когда включают автоматы: ближние, потом дальше, потом в самом конце, и всё разом начинает гудеть. По камню побежали красные жилы. Угли в яме вспыхнули без ветра. Где-то далеко, в стенах, заворочалось тяжёлое — так, что дрогнул пол, — и не остановилось: гудело ровно, низко, как холодильники в магазине ночью.

Рука не двинулась. Дыхание не изменилось.

Но пещера была вся видна, до последнего угла.

«Зачем ты пришёл, маленький аякаши?»

Тот же голос. Теперь Котори понял, что спрашивают его.

Котори опустился на колени. Снял рюкзак — лямка зацепилась, он дёрнул — и расстегнул до конца.

— Здравствуйте. Я принёс меч. Он попросил помочь.

Достал коробку, открыл и достал оттуда сверток. Затем развернул ткань на чёрном полу. На ней лежал обломок — рыжий, маленький. Котори придвинул к нему два отколовшихся кусочка и раскрыл бумажку с чешуйками:

— Это тоже он. Что отпало.

Следом развернул тряпку с гвоздями.

— Гин… сенсей сказала, что железа мало, нужно добавить. Я вот эти принёс, семь штук. Старые, кованые, только с проклятиями. Посмотрите, пожалуйста, годятся они?

Потом развязал узел со своими вещами. Выложил жетон, камешек, колпачок и три купюры. Мелочь рассыпалась по полу; он собрал её в кучку. Последней достал из бокового кармана фотографию и положил лицом вверх.

— Вот чем могу заплатить. Если мало — я отработаю. Подметать умею, носить могу. Светить…

Котори посмотрел на залитый светом пол.

— Это вам, наверное, не нужно. А убирать могу каждый день.

Вдох. Ничего.

— Гин говорит, теперь только на нож хватит, — продолжил Котори тише. — Если гвозди добавить. Я его спрашивал, согласен ли он, но он мне не ответил.

Он посмотрел на обломок.

— Вам ответил. Мне — нет.

Помолчал.

— Ты согласен? — спросил он ещё раз.

Тишина. Только гудело в стенах.

Выдох. С присвистом.

Тогда двинулся палец.

Ближний палец, с блестящим ногтем, чуть приподнялся над полом и опустился возле жетона.

Котори посмотрел на жетон. Жёлтый кружок, лёгкий для своего размера. Один.

— Этот?

Палец не двинулся больше.

— Хорошо.

Он взял жетон двумя пальцами и положил отдельно, ближе к руке. Сдвинул ещё чуть-чуть, чтобы было понятно: это — туда.

«Через неделю».

— Через неделю, — повторил Котори. — Приду.

Он подождал, не будет ли ещё чего-нибудь. Голос молчал, и дыхание пошло по-прежнему: вдох, ничего, выдох.

— А ему где лежать? — спросил Котори. — Не в темноте. Он просил.

Ответа не было.

Тогда он сам взял ткань с обломком, кусочками и бумажкой, обошёл руку ещё раз. Выбрал место, куда доходил свет углей, а жар — уже нет, и положил всё на пол. Гвозди в тряпке — рядом. Проверил, не катится ли. Пол был ровный.

— Здесь светло, — сказал он свёртку. — И пол, как она говорила. Семь дней. Я вернусь, слышишь?

Поправил край ткани и убрал руку.

Остальное собрал обратно в тряпку. Купюры, мелочь, камешек, колпачок. Полоску — в боковой карман. Завязал, убрал, застегнул.

Жетон остался лежать у руки.

Котори встал, поклонился — низко, в пол, как кланялся стражу, — и, не поднимая глаз выше руки, сказал:

— Спасибо.

Сверху дышали.

Он пошёл к ступеням. У первой обернулся — только на угли: там лежало рыжее, и на нём красное.

Потом полез.

Наверх вышло быстрее. Или ему так показалось: он не считал.

Наверху серело. Гин сидела у скалы, в стороне от щели. Пакет перед ней был пустой, а рядом стояла крышка термоса.

Она вскочила.

Понюхала его — руки, куртку, рюкзак — и попятилась.

— Ты им пахнешь.

— Кем?

— Кузнецом.

Котори сел на камень. Ноги не держали; он это заметил только сейчас. Ладони были в чёрном. Он посмотрел на них и вытер о траву.