Рюкзак бил по спине на каждом шаге. Он подтянул лямки, потом ещё. За вокзалом остановился и перевязал узел на связанной лямке: тот полз.

— Я тебя ждать не буду, — сказала Гин впереди.

— Тогда не стой посреди дороги. Мне завидно.

Она сошла в траву и уселась там.

За последними домами река стала уже и громче. Дорога шла вдоль неё, между полем и водой, и людей на ней было мало: женщина на велосипеде, старик с тяпкой, потом никого. Котори смотрел, как поле уходит назад, и один раз оглянулся. Города за спиной уже не было — только гора, а на ней он не разглядел ничего своего.

Гин то и дело сбегала в траву, исчезала и появлялась дальше по дороге с мокрыми лапами. Котори шёл своим шагом; догонять её он и не пытался.

Когда солнце встало над рекой, он снял рюкзак, сел на камень и достал оставшийся тофу.

— Не хочу, — сказала Гин.

— Лучше сейчас съешь. До вечера испортится.

Гин подошла. Ела с его ладони, отвернувшись, будто её здесь нет. Доела, облизнулась и обнюхала боковой карман.

— Там не еда.

— Знаю, что не еда.

Он положил ладонь на рюкзак, туда, где под тряпками лежал свёрток.

— Ты слышишь? Мы идём. Как я обещал. — Помолчал. — Ты согласен?

Через стенку коробки и ткань ничего не проходило. Котори расстегнул рюкзак, добрался пальцами до свёртка. Подержал. Всё так же.

— Я ещё потом спрошу, — сказал Котори и надел рюкзак.

К полудню пятки стало жечь. Котори пробовал ступать на внешний край, потом вернулся на всю стопу: так быстрее устали ноги. Лямки резали плечи. Он остановился, подложил под них сложенную тряпку и проверил, не сползает ли. Дорога поднималась, поле кончилось, вместо него по обе стороны встали сосны с тёмными прямыми стволами.

Здесь Котори ещё не ходил.

Он не сразу это понял. Просто перестал узнавать: ни решётки, ни автомата, ни камня, которому можно сказать «здравствуйте». Сосны молчали. Дорога тоже молчала. Только река говорила без остановки, но не ему.

На повороте стояла остановка — стеклянная будка со скамейкой. Внутри сидела старуха с сумкой. Котори поклонился. Она кивнула, подвинулась. Гин осталась снаружи, за столбом.

Автобус пришёл, открыл дверь.

— Садишься? — спросил водитель.

— Нет, спасибо. Я пешком. Просто ноги отдыхают.

Старуха, поднимаясь, тихонько засмеялась. Водитель дождался её, закрыл дверь. Автобус ушёл.

Гин выглянула из-за столба.

— Ноги отдохнули?

— Ещё нет. Спроси через минуту.

Она легла под скамейкой.

Котори посидел ещё немного и сам поднялся.

К вечеру дорога ушла в тень. На повороте Котори остановился.

По самой середине дороги навстречу двигалась длинная процессия. Шли медленно, беззвучно. Котори не пытался разглядеть, что они несут и куда: смотреть не полагалось. Он не помнил, откуда это знает, но ноги сами понесли его на обочину.

Он остановился в мокрой траве, снял рюкзак и поставил за спину. Поклонился и застыл, глядя на край дороги. Гин прижалась к его ногам. Оба хвоста легли на землю.

Первые прошли. Воздух от них не двинулся.

— Чьи это? — спросила Гин снизу, одними губами.

— Не наши.

Из-за поворота выехал маленький трактор. Человек в нём смотрел прямо перед собой. Он проехал сквозь шедших, не притормозив, — только на середине поднял воротник, будто из-за поворота дунуло.

Котори считал. На сорока сбился и стал просто ждать.

Когда прошёл последний, он досчитал ещё до трёх — так было положено — и только тогда выпрямился.

Гин отлепилась от его ног. Отряхнулась.

— Рано им, — сказала она.

— Им, наверное, не сказали.

Она посмотрела на него снизу и не стала спорить.

Дождь начался, когда стемнело. Сперва зашелестело в листьях, потом капли застучали по дороге. Котори почувствовал их на макушке и посмотрел вверх: сосны от дождя не укрывали.

Остановка нашлась за следующим поворотом — такая же будка со скамейкой, только стекло с одной стороны выбито. Он вошёл, поставил рюкзак на скамейку, чтобы не на пол, и сел с краю, лицом к дороге.

Гин отряхнулась в дверях, обдав его, и запрыгнула на скамейку рядом с рюкзаком.

— Валун не соврал, — сказала она.

— Он и в тот раз не соврал. Просто долго ждать пришлось.

Дождь стучал по крыше. По дороге стекала вода, и в ней ничего не отражалось: фонарей здесь не было.

Котори достал термос. Открутил, налил в крышку и поставил перед Гин.

Она посмотрела на крышку. На дождь за выбитым стеклом. Снова на крышку.

— Луж полно.

— Эта ближе.

Гин вылакала до дна и отвернулась. Крышку он завинтил обратно.

Потом достал пакет с мясом. Гин придержала его лапой, пока он отрывал край. Съела всё, что он выложил, и обнюхала пальцы.

— А ты? — спросила, облизывая нос.

— Пока не хочу.

— Ты и утром не хотел.

Котори посмотрел на оставшийся пакет.

— Если захочу — скажу. Ты только не доедай всё заранее.

Гин повернулась несколько раз, укладываясь между рюкзаком и стеной. Хвосты — оба — подобрала под себя.

— Я не сплю, — сказала она.

— Спи. Я посижу.

Он сидел, как сидел на смене: спиной к стене, лицом к дороге, руки на коленях. Только теперь рядом с рукой был рюкзак, и он иногда трогал его, не открывая.

— Дождь, — сказал он свёртку внутри. — Тебя не достанет. Я проверил, сверху сухо.

Тряпки молчали.

Гин спала. Во сне у неё дёрнулось ухо, то самое. Котори посмотрел на него и трогать не стал.

Утром дождь не кончился, но стал мельче.

Вторую реку они нашли к полудню. Она входила в первую сбоку, узкая, бурая от дождя, и на карте её действительно не было — Котори проверил, прикрыв бумагу от капель рукавом. Гин пошла вдоль неё, на карту больше не оглядываясь.

Теперь она шла по запаху.

Сосны кончились, как она и говорила. Потом кончилась тропа. Пошли камни — мокрые, с рыжими полосами, как кромка обломка. Котори лез, помогая себе руками; рюкзак тянул назад, и на одном месте он сел, чтобы не съехать, и подождал, пока перестанут дрожать колени.

— Далеко ещё, сенсей?

Гин стояла выше. Нос у неё был поднят, и она не ответила сразу.

— Уже пахнет.

Он принюхался. Дождь, камень, что-то кислое.

— Сера?

— Это ещё не оно.

К вечеру дождь кончился совсем. Они вышли на голое место под нависшей скалой. Гин замерла; Котори затормозил в шаге от её хвостов.

Между двумя камнями чернела щель. Человек прошёл бы в неё, пригнувшись. Из щели тянуло. Запах Котори узнал сразу.

Так пахло из ящика с амулетами, когда он впервые поднял крышку. Так пахли гвозди, пока в них ещё что-то было. Только гуще, старше, и к этому запаху примешивались уголь, железо и ещё одно, сладковатое, которое он не узнал и не хотел знавать.

Он стиснул зубы. Он ждал, что его захлестнёт чужим, как тогда, с гвоздём: появятся лицо, имя, станет тесно в груди. Но ничего такого не случилось. Только заныли зубы.

Гин стояла рядом. Шерсть на хребте у неё встала, оба хвоста дрожали, и лапы — Котори увидел — тоже. Она сделала шаг к щели. Ещё один. На третьем передняя лапа не пошла.

— Оставайся здесь, — сказал Котори.

— Ещё чего. Я тебя довела…

— Ты довела. Дальше я сам.

Она посмотрела на щель. Попробовала сделать ещё шаг. Лапы не слушались; она села, чтобы этого не было видно.

— Я здесь останусь, — сказала Гин. — Покараулю. Чтобы никто не помешал.

— Хорошо. Только отойди, где меньше пахнет. Я тебя найду.

Он снял рюкзак, достал оставшийся пакет с мясом и положил перед ней. Рядом поставил термос.

— Если меня долго не будет — ешь. Воду сейчас налью.

Гин смотрела на его руки и молчала.

Котори налил воду в крышку и надел рюкзак обратно. Гин подняла морду.

— На входе не пялься, — сказала она. — Я говорила.

— Помню, сенсей.