Как открыть банку, он помнил. А где его дом — не мог сказать.

Котори присел рядом на край скамьи. Пакет с тофу поставил на землю.

Что делать с потерянными вещами, он знал. Кошельки — в будку у моста. Перчатки — на столбики. Человека он находил один раз, и тогда Гин сказала, куда.

Гин была на горе.

— Тут у моста есть полицейская будка, — сказал он наконец. — Я вас доведу. Они знают, что делать, когда кто-нибудь потерялся.

Старик молчал.

— Я с вами пойду, — добавил Котори и придвинулся ближе. — Держитесь за меня.

Поднимал он старика долго. Сначала тот сел, держась за спинку. Потом Котори подставил плечо — оно теперь доставало старику до подмышки — и они встали вместе. Старик оказался лёгким, но на ногах почти не держался, и Котори приходилось удерживать его на себе.

Банку и камень он не выпустил. Тофу Котори взял в свободную руку.

У моста в будке было темно.

Котори заглянул в стекло. Стол, стул, на столе табличка. Нарисованный полицейский прикладывал руку к фуражке; под ним шли те же строчки и цифры, что всегда.

Он постучал.

Никто не вышел. Старик стоял рядом, привалившись к стене будки. Его плечо мелко постукивало о стену.

— Кошельки я вам оставлял, — сказал Котори табличке. — Они могли подождать.

Он оглянулся на старика, привалившегося к стене будки.

— А его я здесь не оставлю. Он и так совсем замёрз.

Нарисованный полицейский по-прежнему отдавал честь.

Котори посмотрел на мост, на дорогу к вокзалу, где горели окна. Где-то там были люди, у которых тепло. Но в какую дверь стучать и что сказать тем, кто откроет? Сам старик мог назвать только имя.

А у него на горе был храм. Там тоже холодно, зато нет ветра. И там он знал, где что лежит.

— Пойдёмте ко мне, — сказал он. — Я живу в храме на горе. Далековато, зато там нет ветра. Я вам помогу.

Старик не ответил. Только когда Котори потянул его за рукав, переставил ногу.

Мост сказал «стою».

— Вижу, стоишь. А нам ещё на гору подниматься.

Тропа оказалась круче, чем он помнил. Обычно он взбегал здесь не останавливаясь, а теперь каждый шаг давался с трудом.

Они останавливались на каждом повороте. Старик садился прямо на землю и ронял голову на грудь. Котори светил ему на руки, подхватывал выскальзывающую банку и ждал. Потом снова подставлял плечо. Пакет с тофу мешал; он повесил его на запястье, и пакет бил старика по колену.

На третьем повороте старик не сел — лёг. Котори присел рядом и стал считать про себя. На тридцати старик сам взялся за перила.

У последнего дома залаяла собака. Котори по привычке шагнул так, чтобы заслонить Гин, и тут же вспомнил, что рядом старик.

— Это она на всех так лает, — сказал он старику. — Не бойтесь, она за забором. Сейчас пройдём, и перестанет.

Он говорил погромче, чтобы было слышно сквозь лай. Старик чуть крепче сжал его плечо.

На забор он даже не взглянул. Смотрел на тропу впереди, туда, где между соснами уже виднелись ворота, и переставлял ноги.

Гин ждала на третьей ступеньке. Когда на тропе за воротами показался свет глаз Котори, она вскочила.

— Ты кого… — начала она и замолчала. Вытянула шею, принюхалась. Уши медленно прижались к голове.

Котори довёл старика до крыльца и опустил на нижнюю ступеньку. Тот сел, привалился к столбу и закрыл глаза.

— Это Нанко, — сказал Котори.

— И где ты его взял?

— Нашёл на скамейке у реки. Он там уже вторую ночь мёрз.

— Сам сказал?

— Скамейка сказала. Сам он только «Нанко» и повторяет. Я спрашивал, где он живёт и какая у него фамилия, но ничего не узнал.

Гин отступила на две ступеньки вверх, сообразила, что вверх — это к танто, и остановилась.

— Того, другого, ты вниз отвёл. Помнишь? Там люди, там тепло.

— Я сначала отвёл его к полицейской будке, но она закрыта. Там только нарисованный полицейский остался.

— А дальше?

Котори посмотрел на старика. Тот сидел, прижав подбородок к груди; банка в его руках тихо стукнула о столб.

— А дальше я не знал, куда идти. До утра его там оставлять нельзя — он бы замёрз. Помнишь, ты сама говорила, чем это кончилось с теми на насыпи.

Гин смотрела на старика. Шерсть у неё на хребте стояла.

— Плохая мысль, — сказала она.

— А куда мне его было деть?

Гин отвернулась. Котори подождал, но ответа не было. Тогда он снова подставил старику плечо.

В зал он завёл его сам.

У алтаря укладывать его было нельзя: там было занято. Возле доски с танто — тоже не место. Котори выбрал стену напротив росписи, под часами, где пол был ровнее, и постелил старую циновку, свернув её вдвое.

Старик позволил себя уложить и сразу подтянул колени к животу.

Котори снял с алтаря парчу. Ткань скользнула из рук, золотые птицы легли на доски. Он поднял парчу, укрыл старика до подбородка и подоткнул края. Из-под парчи торчали матерчатые туфли. Он их снял. Ступни были босые, серые.

Штаны настоятеля были на нём самом. Куртка тоже. Больше в сундуке ничего тёплого не было; он проверил, хотя знал.

Вторая банка в кармане ещё хранила немного тепла. Он сунул её старику под парчу, к ногам.

Потом закрыл дверь. Обычно он её не закрывал: на смене полагалось видеть, кто идёт. Сейчас из щели тянуло по полу, и он задвинул засов.

Котори сел рядом и склонился над стариком. Свет из его глаз лёг тому на лицо. Он давно знал, что этот свет не греет, но всё равно придвинулся поближе.

Ночью старик несколько раз сказал «Нанко» — тихо, в парчу. Один раз сказал что-то ещё, длиннее, но Котори не разобрал.

Котори остался сидеть рядом с циновкой, хотя на смене ему полагалось быть у алтаря. Здесь старик мог дотянуться до него рукой, если что-нибудь понадобится.

Снаружи, за закрытой дверью, поскреблись.

— Ты там? — спросила Гин через доски.

— Я здесь, рядом с ним.

— Дрожит ещё?

— Уже меньше. Хочешь посмотреть?

— Мне и отсюда слышно.

Котори посмотрел на дверь. Внизу, в щели, мелькнула тень.

— Тофу на крыльце, — сказал он. — Я тебе принёс.

С той стороны помолчали.

— Знаю.

По ступенькам зашуршали лапы: она ушла. Через какое-то время вернулась к двери. Так и ходила до утра.

Утром старик не проснулся, только дышал ровнее.

Котори достал из сундука деньги, лежавшие там с весны, выбрал купюру с большим числом нулей и спустился в город раньше, чем открылся магазин на углу.

В большом магазине у вокзала он купил одеяло, самое дешёвое из тех, что были толстыми, носки — тоже самые толстые — и воду. Одеяло не помещалось в руках; он нёс его на голове, придерживая, и на переходе на него смотрели.

В магазине на углу спросил у продавца, что едят старики.

Продавец посмотрел на одеяло.

— Смотря какой старик. Зубы у него есть?

Котори задумался.

— Я не посмотрел. Он пока ничего не ел, только пил из банки. Очень замёрз.

Продавец перестал разглядывать одеяло и посмотрел на самого Котори. Потом достал с полки плоский пакет.

— Попробуй рисовую кашу. Мягкая, почти одна вода. Только разогреть надо. Печка есть?

— Нет. А холодную нельзя?

— Ты же говоришь, замёрз он. — Продавец открыл дверцу белого ящика у себя за спиной и поставил внутрь кашу. — Сейчас разогрею. Далеко нести?

— До храма на горе. Я бегом отнесу, чтобы не остыло.

— Погоди, хоть сдачу возьми. И ложку.

Пока ящик гудел, в магазин вошли Нанами и Рико. Рико оглядела Котори с одеялом на голове.

— Котори-кун, ты что, переезжаешь? Тебя под ним почти не видно!

— Нет, я одеяло гостю купил. Ему у меня холодно.

— У тебя в храме гость? — Нанами придержала одеяло, пока Котори перехватывал свёрток поудобнее. — Кто?

— Я вчера нашёл у реки старика. Он не помнит, где живёт, только своё имя повторяет.

Рико перестала улыбаться.

— А в полицию ты ходил? — спросила Нанами.