— Ходил. На табличке у них полицейский честь отдаёт, а постучишь — никто не выходит. Я и старика подвёл, и сам стучал.

Рико коротко прыснула и тут же прикрыла рот ладонью. Нанами всё ещё держала край одеяла.

— В будку у моста?

— Да. — Котори принял у продавца горячий пакет и осторожно сунул под куртку. — Мне надо идти, а то остынет.

Нанами отпустила одеяло.

— Ты скажи, если ещё что-нибудь понадобится. Хорошо?

— Спасибо, я скажу. Пока сам не знаю, что ещё ему нужно.

— Ну, как узнаешь.

Продавец сунул ему в свободную руку пластмассовую ложку. За неё денег не взял.

Каша была ещё тёплая, когда Котори откинул парчу.

Старик ел с ложки, не открывая глаз. Глотал долго. После пятой ложки отвернул голову.

— Больше не хотите?

— Нанко.

Котори подождал с ложкой у его рта. Старик отвернулся ещё немного.

— Ладно, потом доедим.

Он надел на серые ступни носки. Одеяло положил поверх парчи, потом передумал: вытащил парчу, вынес во двор, вытряхнул и вернул на алтарь. Птицы легли ровно. Старика укрыл одеялом.

Из крышки термоса тот пил лучше, чем ел.

— Хозяин за тобой так и не пришёл, — сказал Котори термосу. — Значит, я тебя ещё на время одолжу.

Гин в зал не заходила. Днём лежала у каменных лис, вечером — на третьей ступеньке, мордой не к воротам, а к двери.

— Чем он пахнет? — спросил Котори на второй день. — Ты всё время нюхаешь.

— Железом.

— Как от старых гвоздей?

— Старее. — Она подумала. — И оберегами.

— Это те обереги, которые уже отслужили?

— Если бы отслужили. Эти ещё работают.

Она потёрла нос лапой.

— А что они делают?

— Вот это мне и не нравится: не знаю.

— Но что-нибудь ты поняла?

— Котори, — сказала Гин, — когда пойму, тогда и скажу.

Это он уже слышал. Летом, про себя.

Когда он кормил старика с ложки, Гин смотрела через открытую дверь и фыркала. Негромко. Один раз на ложку, один — на то, как он поправлял одеяло.

— Ты чего фыркаешь? Я что-то не так делаю?

— Ничего. Ты ему ложку поднеси, он ждёт.

Котори обернулся к старику. Когда снова посмотрел на дверь, Гин уже отвернулась.

На третий день старик проснулся по-настоящему.

Котори мёл зал. Услышал за спиной шорох, обернулся: старик сидел на циновке, привалившись к стене, и смотрел на него. Не мимо. В огоньки.

— Здравствуйте, — сказал Котори. — Вы проснулись. Есть будете?

— Где я?

Голос ещё хрипел, но теперь старик говорил отчётливо и ждал ответа.

— Вы в храме на горе, над Мацумото. Я вас сюда принёс.

— Какой храм?

— Внизу его называют Токивасурэ. На доске у ворот написано что-то другое, но я пока прочесть не умею.

Старик посмотрел на балки. На брезент под дырой. На часы.

— Кто здесь служит?

— Я здесь служу.

— А ты кто?

Котори оглянулся на зал — на алтарь, на стены — как оглядывался в тот декабрь.

— Я и есть этот храм, — сказал он. — Только могу ходить.

Старик смотрел на него долго. Дольше, чем смотрят на мальчика. Он разглядел огоньки, серые руки на метле, куртку, из которой Котори вырос, голые колени. Котори стоял смирно. Обычно к этому времени люди уже отводили глаза. Старик не отвёл.

— Вот как, — сказал он наконец. — А зовут тебя как?

— Котори.

Старик повторил — не вслух, губами, как сам Котори повторял на скамейке. Потом кивнул.

Следом посмотрел на алтарь. Парча не закрывала светлого пятна посередине, на лаке.

— Пусто.

— Там занято, — сказал Котори.

Старик перевёл глаза на него и ничего не спросил.

У стены под росписью на камнях лежала доска. Из-за её края виднелась тёмная рукоять танто. Старик задержал на ней взгляд.

— Это чьё?

— Там танто живёт. Я для него эту доску положил. — Котори не обернулся; и так знал, куда смотрят.

— Покажешь?

— Простите, я не вынимаю его при других. От него плохо бывает.

Старик кивнул, будто ответ был правильный.

У двери Гин фыркнула и тут же притихла. Она лежала на верхней ступеньке, мордой к воротам, хотя обычно не поднималась так близко к танто. Но уши были повёрнуты к ним.

— А эта с тобой живёт?

— Она заходит, — сказал Котори. — Когда хочет.

Одно ухо дёрнулось, и он добавил:

— Только она не моя, сама по себе.

Гин накрыла один хвост другим.

Старик опустил глаза на свои руки поверх одеяла. Разжал правую. Тёмный камень лежал на ладони — маленький, гладкий, с вырезанным знаком. Верхняя черта загибалась, будто рожок.

— Отплатить тебе за заботу мне нечем, — сказал он.

— Вы мне ничего не должны. Одеяло я купил на деньги, которые люди храму оставили. А заботиться о тех, кто сюда приходит, — для этого я здесь и служу.

Старик медленно закрыл ладонь.

— Я не про одеяло. Кое-что я ещё могу передать. Если захочешь учиться.

Котори переступил с ноги на ногу, опёрся на метлу.

— А чему вы хотите меня научить?

— Для начала — кто есть кто. Кому подчиняется. С кем за один стол не сядет.

— Вы про людей?

— Не только. Про тех, кого люди не видят. И про людей, которые им служат.

Он говорил негромко, с паузами, но так, будто Котори уже согласился и можно начинать.

Котори посмотрел на камень в кулаке. На дверь. На ухо.

— Я подумаю, — сказал он. — Меня уже учат.

— Кто?

Он не ответил сразу.

— Гин меня учит. Вон она у двери лежит. Правда, больше ругается.

Гин шумно вздохнула у двери.

— За что ругается?

— Когда не туда иду. Или беру с собой то, чего не надо. — Котори покосился на доску. — Она много знает.

— Пусть учит, — сказал старик. — И её слушай. Мне есть что добавить.

Он приоткрыл рот, собираясь продолжить, но вдруг клюнул носом. Вздрогнул, с усилием выпрямился. Котори отставил метлу и подошёл.

— Потом продолжим, — сказал старик, уже лёжа. — Научишься хоть понимать, откуда беды ждать.

— Давайте потом, — согласился Котори. — А когда вам полегчает, я отведу вас в дом с маятником, внизу. Там вам помогут.

Старик не ответил. Он уже спал.

Сил у него было на два-три коротких разговора в день. Котори это понял быстро и перестал спрашивать первым. Садился рядом и ждал, пока тот проснётся; если старик молчал, молчал тоже.

Остальное время старик спал. Или сидел на бревне.

Он попросился туда сам, на четвёртый день: посмотрел в дверь, на свет, и сказал «туда». Ступени прошёл, держась за плечо Котори и за столб. Во дворе постоял, оглядел колокол, стража, верёвку между сосен и сел на бревно в траве, как будто знал, что оно там.

Котори подстелил одеяло. Солнце доходило до бревна после полудня; когда подступала тень, Котори переносил одеяло на солнечный край бревна и помогал старику пересесть. Тот едва приоткрывал глаза.

Гин в это время лежала на ступеньке и смотрела на бревно. Когда старик спал в зале — уходила к лисам.

Старик тоже посмотрел на неё один раз, долго.

— Два хвоста.

— Два. Второй у неё вечно что-нибудь цепляет.

— Вижу.

На четвёртый день он взял ложку сам. Донёс до рта с третьего раза и не отдал.

— Учить он собрался, — пробормотала Гин, глядя, как Котори собирает посуду.

— Он много знает.

— Он тебе сам это сказал?

Котори поставил крышку на термос.

— Пока почти ничего не успел рассказать. Он быстро устаёт, я его лишний раз не спрашиваю.

— Вот пусть сначала до ворот сам дойдёт. Потом учит.

Гин принялась вылизывать лапу. Котори присел рядом.

— Тебя я тоже буду слушать.

Она на миг замерла с поднятой лапой.

— Ещё бы ты меня не слушал.

Каждое утро Котори бегал вниз за горячей кашей. Продавец грел, не спрашивая. Старику хватало половины пакета; вторую половину Котори предлагал Гин, и та ела, отвернувшись.

— А ты? — спросил старик однажды, глядя на ложку.

— Я не ем. Мне не надо.