Старик ещё немного подержал ложку на весу, потом кивнул и доел кашу. Спрашивать почему не стал.

На бревне старик как-то поднял голову к колоколу.

— Звонит?

— Он отзывается, когда внизу звонят в колокола.

— А сам?

— Сам я звонил только один раз, в первую ночь. — Котори показал на бревно, на котором старик сидел. — Это бревно я тогда не смог поднять, пришлось толкнуть колокол ладонями.

— И что?

— Внизу собака залаяла. Больше никто не отозвался.

Старик посмотрел на его ладони, потом — на трещину, которая шла от верхней части колокола до самого нижнего края.

— Ясно.

Однажды старик заснул на бревне с раскрытой ладонью. Камень лежал на ней. Котори наклонился — не взять, посмотреть.

Знак был вырезан глубоко. Сверху рожок, посередине что-то вроде ящика, снизу — как ноги.

Он тронул край пальцем. Камень был тёплый. Ладонь под ним — нет.

Котори накрыл её второй рукой старика и отошёл.

Уроков было два, если это были уроки.

Первый — на бревне. Старик долго смотрел на ворота и спросил, не поворачивая головы:

— Кому ты служишь?

— Тому, кто придёт.

— А кого ждёшь?

— Не знаю. Кто придёт, тому и служу.

Старик повернулся к нему и некоторое время молчал. Котори уже подумал, что ответил неправильно, но объяснить иначе не умел.

— А я, когда меня спрашивали, кто я, называл свой номер, — сказал наконец старик.

— Какой номер?

— Сто шестнадцать.

Котори повторил про себя, но на слове «сто» сбился: вспомнилась песня танто. Он начал заново и на этот раз договорил число целиком.

— А кому давали такие номера? Всем, кто служил вместе с вами?

— Теперь уже неважно. — Старик пожевал губами, словно подбирая слова. — У нас это называлось…

Он замолчал, хотя глаза оставались открыты. Котори ждал. Старик потёр большим пальцем костяшки другой руки.

— Неважно, как называлось.

— Гин говорит, что я отношусь к прочему, — сказал Котори.

Старик посмотрел на него и чуть улыбнулся.

— Тоже годится.

Позже, когда они возвращались от бревна к крыльцу, старик остановился у ступенек. Одной рукой он держался за плечо Котори, другой показал на ряды черт, процарапанных рядом с термосом.

— Эти ты отметки ты рисуешь? Зачем?

— Я так считаю тех, кто приходит в храм. За каждого оставляю черту.

— И за меня оставил?

— Пока нет. Вас я сюда привёл, а считаются только те, кто сам пришёл.

Старик ещё раз посмотрел на черты.

— Считай, — сказал он. — Всегда считай.

Позже Котори довёл старика до ворот. У стража без лапы тот остановился и поднял голову к верёвке между соснами. Ветра не было, и привязанные к ней бумажки висели неподвижно.

— Кто это сюда повесил?

— Люди оставляли плохие предсказания. Большинство ещё до меня здесь висело, а вон те две мы с Нанами привязали.

— Не снимай их никогда.

— Я и не собирался.

Больше он в тот день ничего не сказал. Только на циновке, засыпая, повернул голову к часам.

— Часы всегда стоят?

— С тех пор, как я появился, всё время стоят.

— Хорошо.

Один раз Котори спросил первым.

— А вы чем раньше занимались? До того, как я вас на скамейке нашёл.

— Я просто старик.

Котори посмотрел на зажатый в кулаке камень. Хотел спросить, зачем он простому старику, но Нанко отвернулся к стене.

— Ладно, — сказал Котори. — Не хотите — не рассказывайте.

На пятый день он вернулся из магазина с кашей под курткой и не нашёл старика на бревне.

Тот был в зале. Сидел у своей стены и дышал так, будто прошёл не двадцать шагов, а всю тропу.

— Вы сами дошли?

— Дошёл.

Котори поставил кашу на пол и достал гвоздь. На верхней ступеньке, рядом с термосом, он провёл короткую черту. Гин подняла голову с третьей.

— Это ты зачем так сделал?

— За старика. Он сегодня сам в храм вошёл.

— Ты его сюда притащил.

— Тогда я его внёс, а сегодня он сам пришёл. Теперь считается.

Гин положила морду обратно на лапы.

— У тебя всё считается.

По утрам, пока старик спал, Котори выносил доску на крыльцо и вынимал танто на первый луч. Звон приходил сразу. Гин съезжала к стражу.

— Проверил?

— Да, всё так же поёт.

— Убирай, пока старик не проснулся.

Он убирал. В то утро, унося доску, он задержался у двери.

— У него только имя и осталось, — сказал он ножнам. — А у тебя даже имени нет. Тут и поделиться нечем.

Танто гудел. Он всегда гудел одинаково.

Гости пришли в сумерки, на шестой день. Сначала замолчала верёвка у ворот. Перестала бормотать и шелестеть бумажками. Словно подавилась внезапно.

Котори сидел на крыльце с метлой поперёк колен. Старик лежал в зале; дверь была открыта. Гин на третьей ступеньке подняла голову — и не фыркнула, не встала. Легла ниже. Живот к дереву, хвосты вдоль ступеньки.

Потом потянуло знакомым запахом.

Так пахло из щели в кузню — ящиком с амулетами, гвоздями, верёвкой, всем, из чего он собрался в первую ночь, только гораздо сильнее. Котори потянул носом ещё раз. Почти тот запах. Будто услышал знакомый голос и обернулся — а говорил чужой.

Холод пошёл по двору снизу, от ворот. Не ночной. Как из щели. Между соснами, там, где кончалась тропа, темнота была гуще, чем везде. Она стояла у ворот, не переходя за стража, и внутри неё что-то двигалось.

Котори встал. Лица. Они проступали, как проступают лица на росписи, когда стираешь сажу: сначала пятно, потом край, потом всё. Только здесь никто ничего не стирал. Они всплывали сами и уходили обратно, и на их месте всплывали другие.

На стене их нарисовали одинаковыми. Эти были разные.

Ростом с ворота. Меньше кузнеца. Больше всех, кого он видел на дороге в ту ночь. Он попробовал сосчитать и сбился на третьем: лица не задерживались на одном месте, одно делилось на два, два сливались в одно.

Они не смотрели на него.

Они смотрели мимо — в открытую дверь, в зал, туда, где у стены под часами лежал старик. Тянулись туда всей темнотой, всеми лицами, как тянется вода к дыре в ведре, — и не шли. Не могли пройти. У стража, у верёвки, там, где тропа кончалась и начинался двор, что-то их не пускало. Рты открывались без звука. Лица корчились, расплывались и собирались снова. Каждый раз Котори казалось, что они стали ближе.

Котори знал злость. Чувствовал её в гвозде, у автомата с жетонами. Но от этой хотелось отступить, закрыть дверь и не дышать.

За стариком пришли. Почему — Котори не знал, и спросить было не у кого.

У чужих ворот каменные собаки говорили «не сюда». Его страж не говорил никогда. Котори и сейчас ничего не слышал — только чувствовал зубами, как что-то держит этих гостей, не пускает. С каждым их толчком хотелось стиснуть челюсти. Они смотрели мимо него, в зал, и всё напирали, стараясь добраться до старика. Котори сам привёл его сюда, укрыл, обещал помочь. Теперь старик сидел за его спиной, а уйти из храма можно было только через эти ворота. Впускать пришедших было нельзя, даже если Котори ещё не понимал, как их остановить.

Гин на ступеньке не шевелилась. Уши она прижала так плотно, что их почти не стало видно.

Он оглянулся. Старик не спал. Он сидел у стены, прямой, как не сидел ни разу, и обеими руками держал камень у груди. На ворота он смотрел так, будто видел это раньше и ждал, что будет дальше.

— Сколько? — спросил он.

— Не могу сосчитать. У них лица меняются.

— Попробуй ещё. Считай.

Котори повернулся к воротам.

— Четверо. Пятеро. Если те два лица — одно, то четверо.

— Хорошо, — сказал старик. И больше ничего.

Темнота навалилась. Не на створки: створок у ворот не было давно. На то место, где ворота кончались и начинался двор. У Котори заныли зубы. Как в первую ночь, когда он толкнул колокол ладонями. Только колокол сейчас никто не толкал. Котори посмотрел на него — зелёный бок под своей крышей, бревно в траве. В бронзе гудело. Внизу не звонили.