— А держит-то как крепко. Смотрите, пальцы побелели.

— Не обижайте его. Он, может, долго собирался.

— Ты хоть знаешь, куда колоть?

— Подойди, мы покажем.

— Ножичек свой не забудь. Без ножичка мы тебя боимся меньше.

Снова засмеялись. Кто-то принялся тонким голосом звать на помощь; другой захныкал, умоляя мальчика убрать страшный нож. Из темноты ему тут же ответили таким же притворным плачем.

Даже притихнув, танто пел совсем не так, как на солнце. Там были горн, руки кузнеца, сотни голосов и склон. Теперь песня была короткой, жадной, весёлой. Бои. Много, один за другим, и в каждом на кромке чужая кровь. Руки менялись, железо оставалось тем же. Лиц оно не помнило. Помнило, как входило в тело. Оно помнило вкус — не такой сладкий, как у того, светящегося, но радостный. Оно не прочь было попробовать ещё. Кого — ему было всё равно. И кто его держит — тоже.

Котори не наклонялся к лезвию. Он знал, что будет, если наклониться: всё сначала.

И оно обещало — теплом в ладони, без слов. Сила будет. Лишь бы рука была крепка.

Лишь бы рука была крепка. Котори посмотрел на свою руку с ножом.

С июня рукав уже не закрывал кисть. Рука выросла. Сильнее не стала. Бревно у колокола он так и не сдвинул: пробовал в первую ночь и потом ещё несколько раз, каждый раз с другого конца. Колокол толкал ладонями, и тот отзывался нехотя, с трудом. Лопата не продавила мёрзлую землю. Молоток дал продавец, потому что камнем выходило плохо.

Никакой он не воин. Воины стояли на стене, и он оттирал им щёки.

Он крепче сжал рукоять. Пальцы дрожали. Что, если он не удержит нож? Если тот ударит не туда? Гин была совсем близко: он слышал её шаги по мёрзлой траве. Что осталось в коротком лезвии от той силы, он не знал. Знал, что оно достало до бога. Кузнец попросил жетон, а отдал свою жизнь. Что попросит железо за силу, оно не сказало. А если возьмёт с того, кто рядом?

Котори снял с колокола вторую руку, обхватил рукоять и отвёл лезвие подальше от Гин.

Что он умел, он перебрал, как перебирал весной способы оживить меч. Мести. Находить, что потеряли. Слышать, чего просят, — с дощечек, с рук, с железа. Светить: свет не грел, но на него шли. Считать, кто пришёл.

Гин назвала его «прочим». Так пишут, когда не знают, в какую графу записать. Сделан из мусора: это он знал с первой ночи, когда вымел остатки себя за порог. Из проклятий и обид — это узнал у щели в кузню, когда оттуда пахнуло тем же, чем пахло от него. Те, у ворот, тоже узнали. Они не ошиблись.

Прочее. Из сора.

Но ведь он и есть храм. Так он ответил Такаяме, так ответил старику. К храму приходят просить. Принять того, кто пришёл, и ответить ему — вот это он умел. С первой ночи.

Старик спросил на бревне: кому служишь? Котори ответил: тому, кто придёт. Старик тогда помолчал, и Котори решил, что ответил не так.

Они пришли. Они просили. И говорили с ним — не со стариком, не с Гин.

С ним можно было говорить. Можно было ему обещать.

Котори посмотрел на нож. Потом на ворота. Он ещё не знал, получится ли. Только другого способа не видел.

Он отступил от колокола. Тот продолжал гудеть.

До ворот было десять шагов. Котори считал их, чтобы не остановиться. Нож держал перед собой обеими руками. Когда опускал глаза, сталь попадала в свет и начинала петь; он спешно поднимал голову.

Сбоку хрустела трава. Гин шла за ним. Держалась подальше от лезвия, отворачивала морду, но шла.

Запах тоже шёл навстречу. Ящик с амулетами, гвозди, верёвка — гуще, чем у щели. Котори задержал дыхание. Так можно было пройти ещё несколько шагов.

— Ближе, — говорили-шептали лица. — Ещё ближе.

Лица теснились у самой черты — там, где кончалась тропа и начинался двор. Красный стоял за ними, выше всех, и смотрел на дверь.

Котори остановился в шаге. Ближе, чем стоял к руке кузнеца. Танто он опустил, чтобы свет из глаз не доставал до лезвия: сейчас не нужно было, чтобы оно пело.

— Здравствуйте, — сказал он.

Лица замолчали. Не все — те, что ближе. Дальние засмеялись:

— Здоровается.

— Слышите? Здоровается.

— Поклонись ещё, мальчик.

Красный не засмеялся.

Котори поклонился. Так полагалось встречать пришедших. Пальцы скользнули по рукояти; он поправил хват.

— Ты кто такой, чтобы с нами говорить?

— Я здесь служу.

— Служи-служи. Нам послужи.

— Старика вынеси. Мы тебя поблагодарим.

— Я хотел бы с вами договориться.

Ближайшие лица подались к нему. Котори удержался на месте, хотя пальцы на ногах поджались.

— О чём тебе с нами договариваться?

— О том, чтобы вы ушли. И старика оставили.

— Слышите, чего хочет? Чтобы мы ни с чем ушли.

— А сам за чертой стоит. Под колоколом. Оттуда любой смелый.

— Выйди, мальчик. Здесь поговорим.

Котори посмотрел под ноги. До черты оставался один шаг.

— Если я выйду к вам поговорить, — сказал Котори, — вы ведь не тронете меня? Я буду переговорщиком.

Слово он знал из фильма. В магазине у дороги к вокзалу в окне стояли телевизоры, и по всем шло одно и то же; если встать вплотную к стеклу, доходил звук. Смелый мужчина входил в дом, где сидели бандиты и заложники, — без оружия, с поднятыми руками — и разговаривал с бандитами. Он сначала поздоровался. Потом говорил долго, и бандиты слушали. Слово повторили несколько раз, и Котори запомнил. Стекло было холодное; он держал на нём ладонь, пока продавец изнутри не показал, чтобы убрал. Чем кончился фильм, он не узнал: магазин закрылся.

Ответили на все лады — шёпотом, криком, нараспев:

— Не тронем, конечно.

— Конечно-конечно. Не тронем.

— Не-е-е тро-о-онем, — тонко пропел кто-то.

— Пальцем не тронем. Ни одним.

— Переговорщиков не трогают. Это все знают.

— Ну что ты, маленький. Кто же тебя тронет?

— Не тронем-не тронем-не тронем.

— Старик больной, — сказал Котори. — Ему нельзя на холод. Я выйду, и мы поговорим.

— Мы его согреем.

— Ты только приведи. У нас ему холодно не будет.

В темноте засмеялись. Котори подождал, пока смех стихнет.

— Я сказал, что сам выйду. Старик останется здесь.

— Слышали? Сам выйдет.

— А ножик с собой возьмёшь? Или лисе оставишь, чтобы не боялась?

— Вы меня не тронете?

— Конечно не тронем.

— Зачем тебя трогать? Ты же поговорить идёшь.

— Маленький-глупый-смелый аякаши.

— Выходи-проходи-заходи.

— Мы только посмотрим-погладим-поглядим-потрогаем.

— Вы же сказали — не тронете.

Одно из лиц вытянулось к нему, шевеля губами без звука. Соседнее засмеялось:

— Да не тронем мы тебя. Это он так шутит.

— Уже и пошутить с мальчиком нельзя.

— А старика вы тогда оставите?

— Оставим-оставим.

— Пусть сидит. Пусть греется. Очень он нам нужен, твой старик.

— И Гин. Лису.

— И лису. Мы же тебе говорили: что с неё взять?

— Она может за мной пойти, — сказал Котори. — Вы её тоже не трогайте.

— Не тронем. Пусть хоть за хвост тебя тащит обратно.

За спиной было тихо. Котори хотелось оглянуться, но он боялся пропустить ответ.

— И в храм не пойдёте.

— Не пойдём. Не тронем. Никого-никого.

— Всё, мальчик? Всех вспомнил?

— Может, ещё за кого попросишь?

— Только выйди. Мы тебя слушаем, а ты всё там стоишь.

Котори сглотнул.

— Обещаете?

— Обещаем-обещаем.

— Сколько раз тебе сказать? Иди уже.

Лица подались назад, освобождая место. Ровно на одного. Красный не сдвинулся.

Голоса сделались ещё противнее — слаще. Котори понял, что эти обманут. Точно обманут, как только он перешагнёт невидимый барьер. Он понял это так же ясно, как понимал просьбы на дощечках. Гин говорила: обещать можно сколько угодно. Это ещё не значит, что сдержишь слово. Тогда она говорила о людях.

Он не шагнул. Посмотрел на палицу над чужим плечом. Красный ещё не ударил. Но сколько он будет ждать?

За спиной Гин тихо позвала его по имени. Котори стиснул рукоять так, что заболели пальцы.