— Хочешь, больше не будешь голодать?

— И мёрзнуть. Никогда.

— Хочешь дом? Тёплый. С настоящей постелью.

— Будут звать ужинать. Тебя, мальчик.

— Хочешь, часы пойдут?

— Хочешь узнать, почему остановились?

— Мы знаем. Мы тебе расскажем.

— Хочешь, придёт тот, кого ждёшь?

— Хочешь, найдём, кто тебя потерял?

— Он тебя узнает. Сразу узнает.

Пальцы сами потянулись к другому запястью. Котори остановил руку на полпути, как в первую ночь, и снова положил ладонь на колокол. Часы стояли на четырёх семнадцати с первой ночи. Он давно не ждал, что они пойдут. Оказалось — ждал.

— Ты же наш, мальчик. Мы чуем.

— Из нашего сделан. Что же ты от своих прячешься?

— Думаешь, раз за старика заступился, теперь сам человеком станешь?

— Ты к ним подходишь, а они отворачиваются. Было такое? Проходят мимо, будто тебя нет.

— А мы тебя сразу заметили.

— Иди к нам. Здесь тебе никто не скажет, что ты какой-то не такой.

Котори молчал. Чем он пахнет, он знал: Гин сказала в первую ночь, кузня подтвердила. И люди проходили мимо. Иногда так близко, что приходилось убирать ноги, — и всё равно не замечали.

Но Нанами заметила. И Такаяма. Не сразу, не все, но ведь заметили. А эти чуяли его за воротами и звали своим. Может быть, он и был их. Только почему тогда так не хотелось подходить?

Он оглянулся на старика. Тот всё ещё держал камень у груди. Одеяло сползло с плеча, а поправить его было некому. Котори чуть не шагнул обратно — поправить — и остановился.

Ему обещали дом. Там его будут звать ужинать. Он пытался представить, каким голосом, но слышал только те, что доносились от ворот.

Старик не принадлежал Котори. Он просто пошёл за ним, когда Котори предложил переночевать в тепле. Нельзя было теперь вывести его обратно и отдать тем, кто ждал снаружи. Ни за часы, ни за дом. Даже тому, кто узнал бы Котори с первого взгляда.

— Пожалей себя.

— И лису пожалей. Она маленькая. Всего два хвоста.

— Слышишь, как зубами стучит? Ты здесь стоишь, а она там трясётся.

— Она ведь могла уйти. Ещё когда мы только пришли.

— Из-за тебя осталась, мальчик. Тебя одного бросить не хочет.

— А старик ей кто? Она его вчера впервые увидела.

— Её мы не тронем. Что с неё взять, с двух хвостов.

— Только ты ей скажи, чтобы не лезла. Она ведь полезет, если мы тебя возьмём.

— Маленькие всегда лезут. За рукав хватают, за ноги кусают. А потом поди разбери в темноте.

— Отдай старика. Пусть лиса до утра доживёт.

— Лиса. Лисичка. Ты умная. Скажи ему.

— Он тебя слушает. Мы видели. Скажи, что тебе страшно.

Он оглянулся на крыльцо. У косяка серело пятно. Гин прижималась брюшком к доскам, как на ступеньке, когда они только пришли. Теперь он видел, как мелко дрожит шерсть у неё на плечах. Она могла бы уйти за храм, спуститься через лес. Он бы даже не заметил, пока стоял спиной.

На голоса Гин не ответила. Смотрела на Котори. Когда он встретился с ней взглядом, приподнялась на передних лапах, будто он её позвал.

Он не звал. Только посмотрел — а она уже собиралась к нему.

— Иди обратно, — сказала она. — Котори. Сюда.

Он качнул головой. Сам не знал, что это значит: нельзя или ещё немного.

— Притащи деда, — подсказали у ворот.

— Да зачем тащить? Позови. Он тебе верит, сам пойдёт.

— За руку возьми, чтобы не упал. Ты же добрый.

— Только доведи до черты. Дальше мы сами.

— Он даже не будет сопротивляться. Посмотри на него — разве ему есть чем?

— И мы сразу уйдём-уйдём.

— Мы вас не тронем-не тронем.

— Вернёшься к лисе. Закроете дверь, согреетесь.

— Она у тебя под боком ляжет. До утра проспите, ничего не услышите.

— Ну, мальчик. Не надо вам на это смотреть.

Это они говорили ласково, нараспев. Котори представил, как подходит к старику и протягивает руку. Тот поднимет голову. Может быть, спросит, куда идти. А может, и не спросит — только придержит одеяло и попробует встать.

Котори сильнее прижал ладони к колоколу.

Удары пошли чаще. Голоса не замолкали. Ему обещали тёплый дом и тут же смеялись: кто же пустит такое в дом? Звали к себе, спрашивали, неужели он думает, что лиса останется с ним навсегда. Один голос жалел его, другой передразнивал, третий ласково объяснял, что старик всё равно умрёт, только теперь из-за Котори умрут ещё двое. Иногда хотелось ответить, иногда — зажать уши. Они будто чуяли это и повторяли именно то, чего он больше всего не хотел слышать.

Каждый толчок отдавался в зубах, в груди, под рёбрами. Бронза дрожала. Он подался вперёд, упираясь ногами в землю, будто колокол можно было удержать на месте и этим помочь ему выдержать следующий удар.

Надо было что-то делать.

Удары прекратились.

Лица не ушли — замерли и повернулись к лесу. В темноте стало так тихо, что Котори услышал, как внизу прошёл поезд.

Там, где склон подходил к воротам, между соснами показалась гигантская фигура.

Она шла, раздвигая плечами низкие ветви. Те скользили по коже и распрямлялись за спиной. Земля под ней не дрожала, как дрожала в песне; она шла легко. Красная кожа. Из головы торчали рога, толстые у основания, покрытые трещинами. На плече лежала железная палица толщиной с бревно у колокола, но длиннее, усаженная шипами.

На стене такие демоны все были кирпично-красные, один был похож на другого. У этого на роге недоставало куска. Котори почему-то смотрел на этот обломанный рог и не мог отвести глаз.

Лица у ворот увидели его раньше Котори. Они закричали — не ему, а тому, кто шёл, — и в крике повторялось незнакомое имя:

— Ибараки-додзи! Ибараки-додзи!

Они обрадовались. Так внизу, на перроне, кричат имя того, кого долго ждали.

Красный дошёл до ворот, и темнота расступилась. Лица тянулись к нему; ближайшие склонялись, пропуская вперёд. Он остановился за чертой, повернув голову к открытой двери храма. Палица на его плече даже не качнулась. Котори задрал голову, но глаз всё равно не разглядел.

Больше никто не бил в барьер. Ждали красного.

Котори посмотрел на стража без лапы. Подождав немного, перевёл взгляд на второго. Оба стояли неподвижно.

«Это конец», — подумал Котори.

От одного удара уже осыпалось плечо стража. Что будет, когда ударит этот? Старик не доберётся даже до двери. Гин бы успела убежать. Если бы ушла сейчас.

Он оглянулся. Гин стояла у косяка и смотрела на него.

— Уходи за храм, — сказал он. — Там через кусты можно убежать.

Она не двинулась.

— Гин, ты успеешь.

— А ты?

Котори посмотрел на старика.

— Вот и молчи, — сказала она. И спустилась на ступеньку.

Рукоять ткнулась ему в руку. Не он её тронул. Танто в ножнах шевельнулся сам, за шнурком, и упёрся рукоятью в ладонь, которую Котори опустил с колокола. Под другой ладонью колокол загудел чуть громче. Котори хотелось верить, что это значит «да».

Котори посмотрел на рукоять. На ворота. На свою руку.

«Танто возьму с собой, но вынимать буду, только если придётся», — обещал он Гин перед тем, как выйти.

Пришлось. Он вытянул танто из ножен. Лезвие вышло легко: он вынимал его каждое утро. Свет из глаз лёг на сталь, и она запела.

На ступеньке Гин дёрнулась. Передние лапы подогнулись, но она устояла.

— Убери, — вырвалось у неё. Как каждое утро.

Котори опустил руку, отводя взгляд от лезвия. Песня притихла.

— Не могу. Ты только не подходи.

Гин посмотрела на нож. Потом на ворота. И спустилась во двор.

У ворот засмеялись. Сначала один голос, тонко и коротко; остальные подхватили, будто только и ждали повода.

— Ножик.

— Ножичек. А мы-то думали, что он там прячет.

— Ты с ним зачем вышел, мальчик? Яблочко почистить?

— Тише, он нас резать будет.

— Всех? Вот этим?

Одно лицо вытянулось из темноты, разинуло рот. Другие теснились рядом, заглядывая Котори через плечо, словно хотели получше рассмотреть лезвие.