Позже той же ночью работа окончательно прекратилась — последние клиенты давно разошлись, ливень над Пятой авеню так и не думал стихать, и Джек наконец вернулся в свою комнату: узкая кровать с бордовым покрывалом, шкаф, встроенный бар, полка с книгами, до которых у него так и не дошли руки. Он опустился на край кровати и долго сидел неподвижно в темноте, ощущая, как перед глазами одно за другим всплывают лица. Элис, с её измученной улыбкой и непрерывным страхом в зелёных глазах. Эвелин, чей смех теперь казался ему воплощением холодного расчёта. Грэйсон, невозмутимый и ледяной. Теперь ещё и Мэллори — символ той самой полицейской чести, которая на поверку оказалась не более чем удобной декорацией.

Все эти лица неожиданно сложились перед его внутренним взором в целостную картину, и картина эта не оставляла места для сомнений: закон никогда не придёт сюда. Не потому, что закон бессилен. А потому, что сам закон давно сидит за одним столом с преступниками, деля с ними прибыль и молчаливое соучастие. И тогда в его голове родилась мысль — настолько простая и настолько чёткая, что сердце Джека внезапно застучало быстрее, а ладони покрылись липкой испариной, несмотря на прохладу подземной комнаты. Если эту систему невозможно разрушить снаружи, остаётся лишь один путь. Ударить изнутри. По самому сердцу этого механизма.

Грэйсона нужно убить.

Не арестовать. Не разоблачить перед честным судом, которого попросту не существует в этом городе. Убить. Собственными руками. Не дожидаясь ничьей помощи и не рассчитывая на чудо. Джек поразился той пугающей ясности, с какой мысль прозвучала у него в голове, — ни следа паники, ни капли сомнения — словно решение вызрело в нём задолго до этой минуты, и сейчас он лишь наконец набрался смелости признаться в этом самому себе. В висках стучало, дыхание участилось, и на мгновение ему показалось, что даже стены тесной комнаты слышат каждый удар его сердца.

Он поднялся с кровати и принялся лихорадочно оглядывать скудную обстановку вокруг — деревянный стул у стола, тяжёлое металлическое основание настольной лампы, пустую стеклянную бутылку из-под бурбона, хрустальную пепельницу на тумбе, чугунную спинку собственной кровати. Любой из этих предметов, при должной решимости, мог однажды стать оружием. Но момент ещё не настал: Грэйсон почти никогда не оставался в одиночестве дольше нескольких минут, а свора вооружённых телохранителей, словно бесшумные тени, вечно маячила где-то поблизости, готовая вмешаться при первом же подозрительном движении. Нужно было ждать. Выжидать подходящую секунду с той самой холодной и расчётливой терпеливостью, без которой успех в подобном деле попросту невозможен.

Джек ещё несколько минут неподвижно стоял в темноте, чувствуя, как бешеный стук сердца постепенно начинает выравниваться, уступая место хирургической сосредоточенности. Затем он рванул к письменному столу и, не включая верхний свет, зажёг лишь настольную лампу, отбрасывающую тусклый круг на исцарапанную деревянную поверхность.

Он взял чистый лист бумаги. Взял ручку. И начал писать — быстро, уверенно, без единой помарки или исправления, будто эти слова давно созрели где-то глубоко внутри и лишь дожидались подходящего момента, чтобы вырваться на бумагу. Он не позволял себе останавливаться, не позволял сомнениям взять верх, — рука двигалась стремительно, ритмично, с напором, пока наконец не вывела последнюю строку.

Закончив, Джек внимательно перечитал написанное, а затем аккуратно сложил лист — сперва вдвое, потом ещё раз, и ещё, пока тот не превратился в плотный квадратик размером не больше спичечного коробка. Он спрятал его в трусах, прижав как можно ближе к телу, — там, где даже при самом тщательном обыске никто не догадался бы искать. Затем погасил настольную лампу, и комната погрузилась в знакомый полумрак, разбавленный лишь тусклым светом, просачивавшимся из-под двери.

Джек лёг на кровать, глядя в невидимый в темноте потолок, и впервые за время, проведённое в этом подземном аду, ощутил нечто отдалённо похожее на спокойствие. Он начал собственную игру.

Мэгги сидела на краю своей кровати в тёмной квартире, обхватив колени руками, и мысли одна за другой выстраивались в её голове с той пугающей ясностью, которая обычно приходит только глубокой ночью, когда дневная суета уже не в силах притупить работу разума.

Детектив Рейли оказался прав. Прав на все сто, как бы отчаянно ей ни хотелось, чтобы это оказалось лишь нелепой цепочкой случайностей. В Нью-Йорке действительно существовала банда, похищающая девушек прямо с улиц, и полиция — та самая полиция, куда она обращалась за помощью в первый же день, — вовсе не бездействовала по недосмотру. Она бездействовала намеренно.

Мэгги шаг за шагом прокручивала в памяти сегодняшний визит в клинику «Гринвейл» — и чем дольше вспоминала, тем яснее проступали детали, которым она в тот момент не придала должного значения. Заведующая отделением встретила её лично. Не медсестра, не дежурный по этажу — сама доктор Синклер, будто заранее знавшая о её приходе, будто её появление там было согласовано заранее с кем-то, кто счёл нужным приставить к обычной журналистке персональное сопровождение. И как быстро, без единого лишнего вопроса, без формальностей, которых Мэгги ожидала от любого серьёзного медицинского учреждения, её провели прямиком в палату к Нэнси Миллер.

А потом — этот укол. Мэгги вновь увидела перед глазами испуганное лицо Нэнси. Услышала её сбивчивый, но абсолютно цельный рассказ о работе на улицах и внезапном похищении. И то, как буквально через несколько минут после инъекции эта же самая девушка превратилась в бессвязно бормочущее существо, неспособное отличить собственную палату от поля боя. Обычное успокоительное так не действует. Мэгги видела достаточно нервных срывов среди коллег по редакции, чтобы знать разницу между седацией и тем, что доктор Синклер сделала с Нэнси прямо у неё на глазах. Это было не лекарство, а заглушение — намеренное и профессионально выверенное заглушение единственного живого свидетеля.

Наконец, Мэллори — тот самый лейтенант, встретивший её в главном полицейском управлении после разговора с соседкой Элис, — обаятельный молодой офицер с бесчисленными перстнями на пальцах. Именно он стоял у ворот клиники и наблюдал за ней. Не случайно проезжал мимо. Наблюдал.

Мэгги взвесила все факты, и они сложились в единую, слишком отчётливую картину, чтобы списать её на разыгравшееся воображение перегруженного бессонницей рассудка. Возвращаться в «Гринвейл» во второй раз было бы откровенным самоубийством — там, судя по всему, за ней теперь следили не менее внимательно, чем за самой Нэнси.

И тут её осенило. Мэгги резко поднялась с кровати, подошла к шкафу и распахнула дверцы с лихорадочной поспешностью. Строгое бежевое пальто, в котором она проходила все последние дни, полетело обратно на вешалку — слишком узнаваемое для того, что она задумала. Она достала простой тёмный плащ без каких-либо украшений, повязала голову скромным платком, туго затянув узел под подбородком, и сменила элегантные туфли на удобные ботинки, в которых можно было бы, если понадобится, бежать. В таком виде она вполне могла сойти за одну из тысяч безымянных нью-йоркских девушек, возвращающихся с ночной смены, а вовсе не за настойчивую журналистку, которую, возможно, уже взяли на заметку.

Она сунула в карман плаща блокнот, огрызок карандаша и последние наличные, какие нашлись в квартире, накинула на плечо сумку и, не оглядываясь на собственное отражение в зеркале прихожей, выбежала за дверь, вниз по знакомой лестнице — туда, где её уже поджидала безлунная нью-йоркская ночь.

Стояла на редкость тёплая для мая ночь — впервые за неделю в небе над Манхэттеном не было дождя, и это странным образом придавало городу совершенно иное, празднично-весеннее настроение. Мэгги шла вниз по Бродвею — воспетой в бесчисленных песнях улице, которая широкой лентой рассекала весь остров с севера на юг, — и с каждым кварталом город вокруг неё менялся, как оживающая сцена в театре теней.