До позднего вечера он метался по Мэдисон-сквер-гарден, выглядя как незатейливый рыбак, пытающийся заткнуть дыры в тонущей лодке собственными пальцами. Вернулся в кабинет Беккера — тот сочувственно развёл руками и повторил, что решение не в его компетенции. Отыскал Донована в буфете арены и попытался разобраться в юридической стороне вопроса — тот с неловкой улыбкой ответил, что контракты — это, конечно, важно, но у турнира есть и другие соображения, о которых ему, Доновану, знать не положено. Поймал Хоукса в подтрибунном помещении и напрямую спросил, кто конкретно велел заменить бой, — Хоукс лишь пожал плечами и ответил сухое: «Сверху попросили», не уточняя, что это значит и кто именно просил.

Джеку сочувствовали. Улыбались. Обещали подумать, поднять вопрос, вернуться к разговору позже. Но никто ничего не делал.

Уже под вечер, разбитый и обессиленный, он забрёл в пресс-зону — узкое помещение за трибунами, заваленное пишущими машинками, пепельницами и стопками свежих программок. В углу, за столом с разбросанными листами, сидел пожилой мужчина в потёртом плаще, сдвинутой на затылок фетровой шляпе и с зажатой в углу рта сигаретой. Он что-то методично вычёркивал карандашом в блокноте — судя по всему, готовил материал для завтрашнего выпуска.

— Прошу прощения, — обратился Джек, останавливаясь у стола. — Вы, случайно, не в курсе, что произошло с сегодняшней программой?

Старик поднял голову. Взгляд у него был усталый, но цепкий — как у человека, который повидал слишком много подобных вечеров, чтобы удивляться перестановкам.

— Гарольд Фаррел, — представился он, не вставая, и протянул сухую жилистую руку. — «Дейли Миррор», спортивный отдел. Вы, полагаю, представляете того парня из Денвера — Дойла?

— Джек Брэдфорд. «Рокки Маунтин». Пытаюсь понять, что случилось с нашим контрактом.

Фаррел хмыкнул и стряхнул пепел в переполненную пепельницу.

— Ничего личного с вами не случилось, сынок. Просто в Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет.

Джек нахмурился.

— Не совсем понимаю.

— Поймёте позже, — старик вернулся к своим бумагам, давая понять, что разговор окончен, но, когда Джек уже развернулся, чтобы уйти, добавил, не поднимая головы. — Спросите себя, мистер Брэдфорд, кому выгодно, чтобы сегодня в главном событии дрался местный парень, а не приезжий. И кому выгодно, чтобы в этом городе никто никогда не спрашивал вслух, почему решения принимаются именно так, а не иначе.

Джек постоял ещё секунду, ожидая продолжения, но Фаррел уже с головой ушёл в свои записи, словно разговора и не было.

Джек вышел на улицу совершенно опустошённым. Сумерки уже опускались на город, и вместе с ними начался дождь — несильный, но достаточно холодный, чтобы окончательно испортить и без того испорченный день. Джек поднял воротник плаща, сунул руки в карманы и побрёл в сторону отеля, сам толком не понимая, зачем — снова разговаривать с Картером не было ни сил, ни желания.

В нескольких кварталах впереди, за пеленой мороси, мерцала неоновая вывеска с надписью: «Карлайл Клаб», выведенная витиеватыми алыми буквами над ничем не примечательным фасадом. Из-за приоткрытой двери доносились приглушённые звуки саксофона. Джек на мгновение замер под уличным фонарём, глядя на мокрый асфальт, отражавший неон дробящимися алыми пятнами, и решил, что сегодняшний день уже не способен преподнести ему новых сюрпризов.

Внутри было тесно и дымно, но в то же время неприлично уютно после дождливой улицы. Барная стойка со множеством бутылок, которые ловили на себя тусклый свет настенных ламп, тянулась вдоль дальней стены. Над маленькой сценой в углу горел единственный прожектор, освещавший темнокожего саксофониста в смокинге, который вёл неспешную мелодию специально для тех немногих посетителей, что засиделись здесь допоздна. Пахло виски, сигаретным дымом и чьими-то дорогими духами.

Джек сел у стойки, заказал скотч и уже собирался просто напиться в одиночестве, как вдруг его взгляд встретился с девушкой, сидящей за дальним столиком. Длинные и густые каштановые волосы падали на тонкие плечи крупными волнами, а в тусклом свете её лицо казалось выточенным из чего-то более твёрдого и холодного, чем обычная плоть: высокие скулы, прямой взгляд, обведённые алой помадой губы. На ней было платье глубокого бордового цвета, облегавшее фигуру с ноткой небрежной элегантности, которая вряд ли была случайной. Она невзначай подняла глаза — будто просто оглядывала зал — на мгновение задержала взгляд на Джеке и подарила ему ослепительную улыбку. Джек почувствовал странную неловкость и решил сделать вид, что ничего не заметил. Однако в следующее мгновение незнакомка едва заметным движением подбородка указала на свободный стул напротив себя. Джек взял свой стакан и направился к ней, на ходу пытаясь укротить неровное сердцебиение.

— Эвелин, — она улыбнулась ещё шире и протянула руку.

— Джек, — он пожал протянутую ладонь с тонкими музыкальными пальцами и покрытыми тёмным лаком ногтями. — Джек Брэдфорд.

— Брэдфорд… — Эвелин как бы попробовала фамилию на вкус, чуть склонив голову набок. — Звучит так, будто вам полагается быть банкиром. А вы сидите тут с лицом человека, который весь день проспорил со стеной… и стена победила!

— Настолько заметно?

— Дорогой мой, у вас на лбу можно афиши расклеивать, — она махнула официанту. — Ещё скотч. Двойной. Мистеру Брэдфорду нужно срочно начать выглядеть счастливее.

— Я уже пью.

— Значит, выпьете ещё!

Официант принёс бокалы. Эвелин подняла свой, слегка коснулась им бокала Джека — тонкий звон утонул в мелодии саксофона — и посмотрела на него поверх края с таким откровенным весельем, что он невольно улыбнулся впервые за весь день.

— Ну же, — протянула она, — рассказывайте, кто довёл вас до такого состояния. Хочу знать имя злодея.

— Их несколько. Целая контора.

— О, коллективное злодейство, — лицо Эвелин вновь расплылось в улыбке. Люблю размах! Вы местный?

— Из Денвера. Работаю на боксёрское агентство. Точнее, работал — не уверен, что после сегодняшнего у меня ещё есть работа.

— Только не говорите, что вы сами кого-то стукнули.

— Хуже. Меня стукнули бумагой. Контрактом, если точнее.

Джек рассказал о сорванном бое, о Беккере с его вежливым равнодушием, о звонке Картеру, о странной фразе старого журналиста, смысла которой до конца так и не понял. Сначала он пытался шутить над собственной неудачей, но чем дольше говорил, тем яснее становилось, насколько сильно этот день ударил по нему на самом деле. Эвелин слушала, подперев щёку ладонью и накручивая на палец прядь волос.

— А дома вас кто-нибудь ждёт? — резко спросила она и тут же добавила с усмешкой. — Спрашиваю исключительно из вежливости, не подумайте лишнего.

— Жена… Хелен.

— Три года? Пять? По вам сложно сказать, ведь вы не производите впечатление человека, который считает годовщины.

Джек невольно рассмеялся.

— Три, верно. А как вы угадали?

— Женатые люди либо сияют, либо выглядят так, словно их только что оштрафовали. Вы где-то посередине, — Эвелин отпила виски, глядя на него с явным удовольствием от собственной проницательности. — Работу свою хоть любите? Или тоже «где-то посередине»?

— Сегодня — определённо нет.

— А если завтра вас всё-таки вышвырнут? — вопрос прозвучал легко и игриво, будто она спрашивала, любит ли он котят, а не выпытывала самое больное. — Что тогда, мистер Брэдфорд? Вернётесь в Денвер разводить кур?

Джек не сразу нашёл, что ответить. Слишком точно ударил вопрос и слишком небрежно он был задан.

— Не знаю… — наконец отозвался он, впервые за весь вечер произнося это вслух. — Сбережений хватит на пару месяцев, не больше. Дом принадлежит родителям Хелен. Если меня уволят… — он покрутил бокал в руке. — Ох, не хочу сейчас об этом…

— Тогда не думайте! — Эвелин легонько коснулась его запястья, но оставила ладонь чуть дольше, чем требовалось, чтобы просто утешить. — Сегодняшний вечер точно не для этого. И вообще, — она лукаво прищурилась, — нельзя быть таким серьёзным, мистер Брэдфорд. От этого я чувствую себя вашей школьной учительницей. А я слишком молода для такой роли.