Чайник засвистел не сразу — начал тихо, подобно оперному певцу на пробе голоса, потом всё увереннее, пока не сорвался на пронзительную ноту. Хелен сняла его с плиты раньше, чем звук успел разбудить весь квартал, и на несколько секунд замерла у окна с полотенцем в руках. Дождь закончился ночью, но запах остался — тяжёлый, сырой и сладковатый запах мокрой земли с примесью молодой травы — какой бывает в Денвере только в мае, когда горы ещё в снегу, а внизу, в долине, уже вовсю гуляет весна.

— Ты там опять перекладываешь рубашки? — спросила она, не оборачиваясь. — Я специально гладила их по порядку.

Из спальни донёсся виноватый смешок.

— Я ищу ту, синюю… В клетку.

— Она снизу. Она всегда снизу, Джек, потому что её ты надеваешь реже всего.

Джек появился в дверях кухни босиком и в расстёгнутой настежь рубашке. Он вкатил объёмный чемодан и сонными глазами уставился на супругу. Вид у него был как у того, кто отчаянно пытался выиграть битву с будильником, но с треском проиграл. Ему было немногим больше тридцати, но годы студенческого футбола до сих пор угадывались в развороте плеч и уверенной осанке — хотя сидячая работа вкупе с парой кружек пива после трудового дня понемногу брали своё, и под расстёгнутой рубашкой уже наметился едва заметный, но вполне ощутимый животик, над которым Хелен беззлобно подтрунивала при каждом удобном случае. Ростом чуть выше среднего, светловолосый, и даже ранним утром, с взъерошенными со сна прядями, он умудрялся выглядеть опрятно — привычка следить за собой, стричься вовремя и никогда не выходить из дома небритым въелась в него настолько, что производила впечатление врождённой. Голубые глаза, ещё мутные от сна, щурились на утренний свет, бивший в кухонное окно.

— Ты собираешь меня так, будто я на полгода еду в Антарктиду.

— Я собираю тебя так, будто ты первый раз в жизни уезжаешь без меня дольше, чем на выходные, — Хелен наконец повернулась. В утреннем свете, падавшем из окна, её лицо казалось особенно молодым. Ей было двадцать шесть, но со сна, без косметики, она выглядела на девятнадцать, как в тот год, когда они только познакомились. — Неделя, Джек. Целую неделю за завтраком я буду разговаривать сама с собой!

— Ты и так разговариваешь сама с собой за завтраком.

— Раньше ты хотя бы делал вид, что слушаешь.

Хелен засмеялась и бросила в Джека полотенцем, но он поймал его на лету, шагнул к ней и крепко обнял. Их губы слились в поцелуе, в то время как металлическая ручка чемодана звучно стукнулась об пол. Несколько секунд они просто стояли в центре маленькой кухни, посреди запаха кофе и мокрой земли, и в этих объятиях не было ничего, кроме обыкновенной будничной нежности — той, которая накапливается годами и уже не нуждается в словах.

— Пять дней, — сказал он ей в макушку. — Может, шесть, если Картер опять начнёт тянуть с бумагами. Это Нью-Йорк, Хелен, а не окопы Вьетнама.

— Знаю… — она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх. Во взгляде мелькнул отголосок тревоги. — Просто… Нью-Йорк слишком большой город, Джек. Там столько всего… Столько людей, которых ты никогда не встретишь снова и которым, значит, никогда не придётся отвечать за то, что они говорят или делают.

Джек мелодично рассмеялся, но всё же что-то в словах Хелен неприятно царапнуло его.

— Ты сейчас как моя мать.

— Твоя мать никогда не была права меньше, чем я.

— Чёрт возьми, Хелен…

Он взял её руки — обе сразу, как делал это с их первой встречи, — и заглянул в её карие глаза с театральной серьёзностью.

— Помнишь, что я сказал у алтаря?

Она вздохнула, и уголки губ дрогнули.

— Ты говорил очень много всего. Отец Августин потом полчаса разбирался, что из этого вообще было частью клятвы.

Джек закатил глаза.

— Помнишь главное?

— Пока смерть не разлучит нас… — произнесла Хелен, едва размыкая губы.

— Именно так! — Джек коснулся губами её лба, а после поцелуя обнял с новой силой.

Хелен улыбнулась, и тревога, которая минуту назад тенью пробежала по её лицу, растворилась без следа — так же незаметно, как рассеивается утренний туман над рекой Саут-Платт при первых лучах солнца. Она снова стала собой: практичной, спокойной и уверенной в человеке, за которого вышла замуж три года назад в маленькой церкви на окраине Форт-Коллинса.

— Галстуки не забыл?

— Хелен…

— Я просто спрашиваю.

— Три штуки. Ты сама их укладывала.

— Я укладывала два. Третий сунул ты, пока я не видела, и готова спорить на что угодно, что это тот жуткий зелёный, который тебе подарила тётя Флоренс.

Джек дипломатично промолчал, а Хелен рассмеялась своим музыкальным смехом, который Джек любил больше всего на свете и который, как ему казалось в то майское утро, будет сопровождать его всю оставшуюся жизнь.

Таксист попался незаурядный. Сначала он одной левой погрузил тяжёлый чемодан в багажник, а затем всю дорогу до Стэплтона бесперебойно рассказывал о своём зяте, который якобы видел настоящего йети прямо посреди Колфакс-авеню, а в молодости и вовсе пожимал руку самому Аль Капоне. Джек кивал невпопад, глядя в окно на просыпающийся Денвер: доставщиков молока, разворачивающих тележки у крылец, мальчишку, швыряющего свёрнутые газеты на веранды, пар, поднимающийся от люков теплотрассы.

Хелен стояла у калитки и махала ему вслед — сначала уверенно, потом, когда такси начало удаляться, чуть менее активно, будто расстояние вытягивало из неё часть спокойствия. Джек обернулся всего раз, помахал в ответ через заднее стекло и, увидев улыбку Хелен со слезами на глазах, отвернулся.

Вдруг на его лице медленно проступила ухмылка — не та, широкая и открытая, которой он только что улыбался жене, — а совсем иная: тонкая и загадочная. Такая, какая появляется на лице игрока за карточным столом, когда он уже видит все карты на руках у соперника и готов идти ва-банк. Джек не думал о работе. Не думал о Картере. Не думал о боксёрском вечере и контрактах, которые предстояло подписать. Мысли, вертевшиеся у него в голове, пока такси набирало скорость по пути к аэропорту, были куда проще. Размытые и бесформенные, они уже отчётливо предвкушали что-то, чему он сам ещё не подобрал названия. Три года брака. Три года верности, о которой Хелен никогда даже не приходило в голову беспокоиться, поскольку она искренне и безоговорочно доверяла ему.

Джек посмотрел на своё отражение в стекле, наложившееся на пролетающие мимо пригороды, и усмехнулся собственным мыслям: «Хелен ведь не ясновидящая!». Таксист продолжал травить байки про своего всемогущего зятя, радио передавало фронтовую сводку с Корейского полуострова, пейзажи за окном становились всё более живописными.

А Джек не прекращал ухмыляться.

Нью-Йорк встретил Джека не огнями, которые он ожидал, насмотревшись красивых открыток с фотографиями Манхэттена, а непрекращающимся гулом. Ещё в такси, по дороге от аэропорта Ла-Гуардиа, он опустил стекло на дюйм и тут же пожалел: город ворвался внутрь сплошной стеной звука — гудки, скрежет тормозов, обрывок чьей-то перебранки на углу, далёкий металлический вой надземной железной дороги над старыми крышами. В Денвере, если закрыть глаза, можно было различить отдельные звуки: лай собаки через два дома, скрип качелей у соседей, свисток поезда где-то за холмом. Здесь же всё сливалось в один сплошной низкий рокот, будто под городом работал невидимый двигатель, который никогда не глушили.

Не моргая, Джек смотрел в окно — на бесконечные ряды доходных домов с немыми зигзагами пожарных лестниц, на прохожих, шагавших с той особенной целеустремлённостью, с какой ходят только в мегаполисах: словно город выдал каждому секретное задание по спасению цивилизации, и лимит времени уже на исходе. Мальчишка-газетчик у перекрёстка выкрикивал заголовки так громко, будто от этого зависела его жизнь. Продавец каштанов дул на угли под жестяной тележкой. Полицейский-регулировщик в белых перчатках дирижировал потоком машин, точно оркестром.