Мэгги перечитала записку дважды, и с каждым словом внутри неё что-то обрывалось всё глубже. Последние сомнения, ещё теплившиеся где-то на краю сознания, рассеялись без следа. Артур Миллер был прав. Ричард Рейли был прав. Всё это время она имела дело не с обычной уличной бандой, промышлявшей на страхе нескольких несчастных женщин, — а с огромным, тщательно продуманным механизмом, в который были втянуты и полиция, и медицина, и, возможно, десятки других уважаемых людей города.

Она подумала об Элис. О том, что могли сделать с сестрой за эти дни изверги, способные на подобное. Слёзы сами собой навернулись на глаза, и Мэгги торопливо вытерла их тыльной стороной ладони, стараясь не разрыдаться на заднем сиденье незнакомой машины. Именно тогда до неё дошло, что она совсем не знает, куда держит путь.

— Простите, — обратилась Мэгги, наклоняясь вперёд, — а куда именно мы едем?

— В полицейское управление, мисс, — флегматично отозвался водитель, не отрывая взгляда от дороги. — У вас, судя по всему, серьёзные неприятности. Вам определённо нужно туда.

Внутри у Мэгги всё похолодело.

— Нет! — воскликнула она, вцепившись в спинку переднего сиденья. — Нет, мне не нужно в управление, пожалуйста, остановите машину! Мне нужна просто ближайшая телефонная будка, вот и всё! Высадите меня где угодно!

Но мужчина словно не слышал её. Он не сбавил скорость — напротив, «Крайслер» лишь заметно прибавил ход, и уличные фонари за окном замелькали чаще. Только теперь, слишком поздно, Мэгги поняла весь ужас произошедшего. Не было никакой счастливой случайности. Не было доброго прохожего, оказавшегося рядом в нужный момент. Она сама, обезумевшая от страха, вложила себя прямиком в чужие, заботливо расставленные руки — так же слепо и доверчиво, как когда-то, наверное, садились в машины все те девушки, чьи имена теперь навсегда терялись в подвалах под Пятой авеню.

— Остановите машину! — закричала она, приподнимаясь с сиденья и отчаянно пытаясь вцепиться в руль. — Остановите немедленно!

Мужчина среагировал мгновенно и без малейшего колебания: резкий удар тыльной стороной ладони отбросил Мэгги обратно на сиденье, отозвавшись острой болью в скуле и звоном в ушах. Записка выпала из ослабевших пальцев и, кружась, спланировала на пол салона.

Оглушённая Мэгги вжалась в кожаное сиденье, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, — и сквозь пелену выступивших слёз увидела впереди, за лобовым стеклом, неумолимо приближающиеся, ярко освещённые прожекторами очертания здания Главного управления полиции Нью-Йорка.

Джек медленно возвращался в сознание сквозь тягучую пелену боли, пульсирующей где-то в затылке. Первое, что он ощутил, — холод. Он был раздет догола, и кожа соприкасалась с прохладной, слегка шершавой поверхностью бордового покрывала его же собственной кровати. Он попытался пошевелиться и тут же почувствовал, как тугие кожаные ремни впиваются в запястья и лодыжки, надёжно притягивая его к железному каркасу кровати с четырёх сторон. Любое движение отзывалось лишь тщетным напряжением мышц — вырваться не было ни малейшего шанса.

Дверь комнаты открылась с уже привычным металлическим щелчком, и на пороге показалась Эвелин. Она вошла неспешно, покачивая бёдрами, будто заглянула проведать старого приятеля во время дружеского визита. На её губах играла тёплая улыбка — та самая, которая три ночи назад так безнадёжно вскружила ему голову в баре «Карлайл».

— Ну надо же, — протянула она, останавливаясь у изножья кровати и окидывая его обнажённое тело неторопливым взглядом, — а ты неплохо здесь устроился, Джек. Смотрю, тебе нравится, когда тебя привязывают. Знала бы я раньше о таких предпочтениях — устроила бы тебе кое-что поинтереснее той ночи в отеле.

Джек попытался ответить что-то дерзкое, но из пересохшего горла вырвался лишь хриплый стон.

— Молчишь, — Эвелин наигранно вздохнула, присаживаясь на край кровати. — А ведь совсем недавно был таким разговорчивым. С той рыжей девчонкой, помнится, наговорил на добрых полчаса. Денвер, жена, затянувшаяся командировка с изменой в первую же ночь… Так трогательно, что я аж расплакалась.

— Ты… — прохрипел Джек, — ты слышала?

— Милый, — Эвелин звонко рассмеялась, — здесь слышат абсолютно всё. Каждая комната прослушивается. Круглые сутки. Без перерывов. Неужели ты и вправду решил, что мистер Грэйсон настолько беспечен, чтобы позволить своим людям болтать о нём без присмотра? — она театрально щёлкнула языком. — Он знал о вашем разговоре с Элис ещё до того, как ты вышел из её комнаты, Джек. Знал каждое слово, каждую твою жалкую попытку сыграть героя.

Джек почувствовал, как внутри у него всё обрывается — не от новой информации, а от осознания того, насколько глупой и наивной оказалась вся его затея с самого начала. Записка. Её передача. Всё это было просчитано, взвешено и заранее обречено на провал — ещё задолго до того, как он написал первое слово на злополучном листе бумаги.

— За предательство здесь наказывают особенно тщательно, — продолжила Эвелин, склонившись чуть ближе, и в её голосе теперь звенела откровенная издёвка. — Знаешь, Джек, из всех мужчин, что мне доводилось находить для мистера Грэйсона, ты оказался, пожалуй, самым разочаровывающим. Такой перспективный вначале — отчаявшийся, безработный, изменивший жене в первую же ночь в чужом городе, — а превратился в жалкого героя-любителя с запиской в трусишках, — она покачала головой. — Ах, право, даже немного обидно.

Раздался стук. Эвелин поднялась с кровати, направилась к двери и впустила Долорес Эрреру. Медсестра вкатила в комнату тяжёлый металлический столик на резиновых колёсиках, на котором аккуратными рядами были разложены инструменты, при виде которых у Джека по спине пробежал холод. Стеклянные шприцы разных размеров. Металлические зажимы, поблёскивающие в свете лампы. Стерильные бинты, свёрнутые тугими рулонами. Флаконы с бесцветными растворами без единой этикетки. Толстые кожаные ремни, помимо тех, что уже удерживали его на кровати. Марлевые салфетки. Эмалированный лоток с ровными краями. Небольшие хирургические ножницы с изогнутыми лезвиями. Пара резиновых перчаток, аккуратно сложенных рядом. И ещё несколько предметов, назначение которых Джек даже не мог себе представить.

— Ну что ж, — произнесла Эвелин у двери, бросив последний взгляд в его сторону, — не буду вам мешать. Долорес знает своё дело куда лучше меня.

Дверь за ней закрылась. Джек лежал неподвижно, скованный ремнями, чувствуя, как холод медленно расползается по всему телу, вытесняя последние остатки мужества.

— Не сопротивляйся, — произнесла Эррера, наполняя шприц прозрачным раствором. — Так будет немного легче.

Дверь кабинета хлёстко закрылась за спиной Мэгги, и она невольно вспомнила, что всего три дня назад сидела в этом же самом кресле, у этого же массивного стола из красного дерева, с надеждой и наивной верой в то, что человек напротив действительно намерен ей помочь. Тот же музейный порядок, та же безупречная выверенность каждой детали — книжные полки с кожаными корешками и наградами, угол «Нью-Йорк Рейнджерс» с их вымпелом и клюшкой под стеклом, ровный строй бутылок дорогого виски на буфете. Только теперь всё это выглядело иначе — не респектабельным кабинетом человека, стоящего на страже закона, а тщательно декорированной клеткой хищника.

— Прошу извинить за столь необычное приглашение, мисс Салливан, — произнёс Харрингтон, неторопливо обходя стол и опускаясь в своё высокое кресло. Его голос звучал столь любезно, словно речь шла о досадном недоразумении с испорченным ужином, а не о похищении журналистки посреди ночи. — Уверяю вас, это в ваших же интересах.

Сердце Мэгги колотилось так яростно, что удары отдавались прямо в кончиках пальцев. Она стояла посреди кабинета, не решаясь сесть и чувствуя, как ледяная волна страха поднимается откуда-то из глубины живота и подступает к самому горлу.