— Что ж, — протянул он, — этого следовало ожидать.

— Убирайтесь, — прошептала Элис, внезапно осознав, что удар не принёс ей ни капли того облегчения, на которое она рассчитывала.

— К утру, — Грэйсон сделал шаг назад, к двери, не сводя с неё ледяного взгляда, — ты изменишь своё решение. Уверяю.

Он развернулся и вышел так же неспешно, как вошёл. Замок щёлкнул за его спиной. Тишина, повисшая в комнате после его ухода, продлилась недолго — от силы несколько минут, показавшихся Элис вечностью. Затем замок снова щёлкнул, и дверь открылась во второй раз. В комнату вошли двое. Первым — огромный бритоголовый мужчина в чёрной кожаной куртке, из-под ворота которой на груди и шее проступали синеватые линии тюремных татуировок. Он молча шагнул внутрь, заполнив собой добрую половину дверного проёма, и Элис невольно отступила к стене, ощущая, как земля уходит из-под ног. За ним, чуть отставая, вошла мексиканка средних лет в белом медицинском халате — с тщательно уложенными тёмными волосами, ярким макияжем и золотыми серьгами, поблёскивавшими в тусклом свете лампы. В руках она несла небольшой переносной холодильник, какие используют для перевозки скоропортящихся медикаментов.

— Что вам нужно?! — выкрикнула Элис, вжимаясь спиной в стену. — Не подходите ко мне!

Однако Уитмор пересёк комнату двумя широкими шагами, и прежде чем Элис успела сделать хоть что-то ещё, его тяжёлая рука сомкнулась на её запястье. Дальнейшее происходило как в тумане — словно в кошмарном сне, обрывки которого неумолимо стираются из памяти при пробуждении. Треск ткани — платье цвета фуксии, ещё вчера казавшееся ей идеальным, разошлось по шву одним рывком его руки, будто сшитое из бумаги. В следующий миг Элис осталась без белья. Мощный толчок в плечо — и она уже на кровати. Совершенно беспомощная, беззащитная и лишённая последнего, что могло её прикрыть. Кожаные ремни, туго стянувшие запястья и лодыжки, впивались в кожу до синяков. Собственный голос срывался на крик, который, казалось, никто, кроме этих стен, так и не услышал. Элис визжала, вырывалась, царапалась, пока хватало сил, — но силы человека, как бы отчаянно он ни боролся, ничего не значат против ремней и превосходящей силы того, кто привык ломать людей голыми руками. Через несколько секунд Уитмор молча поднялся, не произнеся за всё это время ни единого слова, и вышел из комнаты так же безучастно, как вошёл, — словно сделал самую обыкновенную и ничем не примечательную работу. В комнате осталась только женщина в белом халате.

— Меня зовут Долорес Эррера, — произнесла она спокойным и профессиональным тоном, каким медсёстры обычно успокаивают пациентов перед неприятной, но необходимой процедурой. У неё было смуглое лицо с тонкими чертами, тёмные глаза, подведённые густой чёрной тушью, и полные губы, накрашенные насыщенно-алой помадой, — лицо женщины, которая, несмотря на возраст, умело боролась с каждым годом, прибавлявшимся к её паспорту. От неё пахло смесью дорогих духов и чем-то стерильно-больничным.

Мексиканка поставила холодильник на край кровати и откинула крышку. Внутри, обложенный колотым льдом, лежал длинный прозрачный предмет — гладкий, продолговатый, покрытый тонкой корочкой инея, словно настоящая сосулька.

— Не сопротивляйся, — произнесла Эррера всё тем же ровным голосом, обходя кровать так, чтобы оказаться в изножье: там, где ремни развели связанные лодыжки Элис в разные стороны, лишая её последней возможности хоть как-то защититься. — Так будет немного легче.

— Что это? Что вы делаете?! — Элис дёрнула связанными руками, хотя прекрасно понимала, что ремни не поддадутся, и попыталась сжать бёдра. Тщетно. Ремни фиксировали её обнажённое тело мёртвой хваткой.

Эррера не ответила. Она склонилась ниже, туда, где кожаные ремни оставляли Элис самой беззащитной, — и Элис, задыхаясь от ужаса, поняла, что сейчас последует.

Первым пришёл холод — острый, ледяной, вошедший в неё глубоко и без всякой жалости, будто зима одним движением поселилась внутри её тела. Ровно там, куда прежде не было доступа ни одному чужому прикосновению без её согласия. Элис втянула воздух сквозь плотно сжатые зубы и попыталась выгнуться, но ремни держали крепко, не позволяя сдвинуться даже на дюйм.

Эррера буднично закончила своё дело, отступила от кровати, захлопнула крышку холодильника и направилась к двери. Уже на пороге, взявшись за ручку, она на мгновение остановилась и хладнокровно произнесла:

— Эта ночь покажется тебе бесконечной.

Дверь закрылась. Замок щёлкнул в третий раз за этот вечер.

Несколько минут Элис лежала неподвижно, чувствуя лишь тот пронизывающий холод внутри себя — и, вопреки всему, что подсказывал ей рассудок, начинала надеяться, что самое страшное уже позади. Может, это лишь очередная унизительная формальность. Может, сейчас лёд просто растает без следа, и весь этот кошмар останется позади.

Лёд действительно таял, освобождая действующее вещество. Элис ощутила первую боль, которая обжигающей вспышкой родилась где-то в самой глубине, а затем стремительно расползлась по всему телу, поднимаясь от бёдер к животу, к груди и разрывая её изнутри с такой силой, какой Элис прежде не могла себе даже представить. Это не было похоже ни на что знакомое — ни на самую тяжёлую боль, какую она когда-либо переживала прежде. Это была боль, будто нарочно рождённая для того, чтобы стереть в человеке последнее, что в нём оставалось от достоинства.

Элис выгнулась на кровати всем телом, до предела натянув кожаные ремни, впившиеся в запястья и лодыжки. Она пыталась закричать, но из горла вырвался лишь судорожный стон, который через секунду всё же перерос в надрывный крик — крик, эхом заметавшийся по маленькой комнате и разбившийся о толстые каменные стены подземелья.

За этими стенами, на многолюдных нью-йоркских улицах, никто не вздрогнул. Никто не обернулся. Прямо над головой Элис, в каких-то тридцати футах, туристы фотографировались на фоне мерцающих огней Таймс-сквер, таксисты сигналили друг другу в вечерних заторах, а джазовый оркестр в соседнем квартале доигрывал последнюю мелодию для засидевшихся посетителей. Огромный равнодушный город продолжал жить своей обычной ночной жизнью, даже не подозревая, что где-то глубоко под его сверкающей поверхностью в эту самую минуту умирает последний след прежней Элис Салливан — беспечной, дерзкой и уверенной в собственной неуязвимости девушки, какой она была ещё вчера вечером.

В ту ночь Джек почти не спал. Комната, в которой его заперли, была слишком удобной, чтобы ощущать себя пленником в полном смысле этого слова — мягкая кровать, встроенный бар, книги на полке — и в то же время слишком наглухо закрытой, чтобы забыть об этом хотя бы на минуту. Всю ночь он пролежал, глядя в потолок и слушая собственное дыхание вместе с едва различимым гулом невидимых труб где-то за стеной. Мысли путались, сменяя друг друга по замкнутому кругу. Он убеждал себя, что всё ещё можно исправить. Что достаточно честно отработать положенное, получить деньги, дождаться удобного случая — и уехать обратно в Денвер, к Хелен, будто ничего и не произошло. Будто эта ночь была лишь очередным дурным сном, каких у него в жизни хватало.

Под утро в дверь коротко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вошёл Уитмор — всё в той же чёрной кожаной куртке, с заспанными, но цепкими глазами.

— Пора, — произнёс он вместо приветствия, — у тебя две минуты и выдвигаемся.

Голос у него был негромкий, но интонация не оставляла места для сомнений — спорить с этим человеком не приходило в голову даже теоретически. Джек поднялся, наспех ополоснул лицо холодной водой в крохотной ванной и, уже одетый, полез в карман пиджака за портсигаром. Пальцы, всё ещё чуть подрагивающие после бессонной ночи, привычно принялись за дело — щепотка табака на тонкую бумагу, скручивание, облизывание края. Ритуал, обычно приносивший ему заряд спокойствия на весь день, сегодня почему-то не задался с самого начала: табак крошился, бумага рвалась, и получившаяся самокрутка вышла кривой, неровной, словно скрученной не той рукой. Он всё же закурил, но первая же затяжка отозвалась во рту неприятной горечью — знакомый годами вкус вдруг показался чужим, словно даже табак в этом месте отказывался быть прежним. Джек нахмурился, затянулся ещё раз, пытаясь убедить себя, что дело в качестве купленного заранее табака, но наконец сдался, затушив самокрутку в пепельнице после третьей затяжки.