— Шевелись! — бросил Уитмор.

Они вышли в коридор — тот самый, со сложным геометрическим узором чёрно-белой плитки и портретами полуобнажённых женщин в тяжёлых рамах, — и Джек, уже без вчерашнего потрясения, притупившего восприятие, теперь замечал детали, которые накануне ускользали от него. Коридоры оказались шире, чем ему запомнилось. Электрическое освещение здесь было явно новым и дорогим, с искусно вмонтированными в стены плафонами — не чета тусклым лампочкам, какими освещали большинство нью-йоркских подвалов. Плитка под ногами тоже была свежей, будто её положили совсем недавно, специально под это заведение. Тяжёлые двери с железными заклёпками тянулись по обеим сторонам через равные промежутки — некоторые наглухо закрытые и молчаливые, из-за других же доносились приглушённые женские голоса: где-то смеялись, где-то тихо переговаривались, а откуда-то издалека долетел короткий всхлип, который Джек предпочёл не заметить.

Уитмор шёл впереди размеренным шагом, словно вокруг не происходило ровным счётом ничего необычного. Коридор наконец вывел их в просторное помещение, разительно отличавшееся от всего, что Джек успел увидеть в этом подземелье прежде. Здесь царила совсем иная атмосфера — атмосфера респектабельного заведения, куда ближе к элитному мужскому клубу, чем к тому, что Джек ожидал увидеть в борделе. Мягкие кожаные диваны иссиня-чёрного цвета были расставлены вдоль стен, между ними — низкие столики из красного дерева с хрустальными пепельницами. В дальнем углу тянулась барная стойка, за которой выстроились ряды бутылок — виски, коньяк, шампанское лучших марок. На стенах висели картины в позолоченных рамах — обнажённая натура в духе классической живописи, изысканная и одновременно откровенная. Откуда-то из скрытых динамиков лилась ненавязчивая джазовая мелодия — саксофон, приглушённые ударные, — создавая иллюзию расслабленного домашнего уюта. Единственным, что нарушало эту иллюзию, были двое вооружённых охранников, застывших по обе стороны от главного входа, — крепкие мужчины в тёмных костюмах, чьи пиджаки едва заметно топорщились под мышкой.

Грэйсон уже ждал у стойки в дальнем конце зала, больше похожей на конторку администратора дорогого отеля, чем на что-либо, связанное с преступным миром. Перед ним, раскрытая на середине, лежала толстая бухгалтерская книга в кожаном переплёте, исписанная убористым почерком.

— Доброе утро, мистер Брэдфорд, — произнёс он своим тихим голосом, не отрывая взгляда от страницы. — Надеюсь, вы хорошо устроились.

Джек предпочёл промолчать, и Грэйсон, кажется, ничуть не удивился этому молчанию.

— Ваши обязанности несложны, — продолжил он, наконец подняв глаза. — Вы встречаете гостей у этой стойки. Проверяете приглашения — у нас их выдают по рекомендации, случайных людей здесь не бывает. Принимаете оплату. Следите, чтобы никто не устраивал скандалов внутри зала. Решаете любые бытовые нужды, которые могут возникнуть у клиента. И — это самое важное — вы никогда, ни при каких обстоятельствах, не задаёте лишних вопросов.

Последняя фраза прозвучала так же спокойно, как и вся остальная речь, но Джек безошибочно уловил в ней скрытый вес — будто именно в этих словах заключалась истинная суть его новой должности.

— Если клиент просит определённую девушку, — добавил Грэйсон, вновь опуская взгляд на бухгалтерскую книгу, — вы приводите именно её.

— А если девушка сопротивляется? — вопрос вырвался у Джека прежде, чем он успел его обдумать.

Грэйсон медленно поднял глаза. Какое-то время он молчал, разглядывая Джека с тем же ледяным спокойствием, с каким разглядывал бы фигуры на шахматной доске.

— Значит, она ещё плохо понимает, где находится.

Больше Джек вопросов не задавал.

Первый клиент появился уже спустя полчаса — грузный пожилой мужчина в безупречно сшитом костюме, с массивными золотыми часами на запястье и тростью с серебряным набалдашником, которую он, судя по всему, носил больше для стиля, чем по необходимости. Он поздоровался с Джеком за руку так непринуждённо, словно был знаком с ним долгие годы, — с той снисходительной теплотой, с какой состоятельные люди приветствуют новую прислугу, ещё не удосужившись запомнить её имя.

— Новенький, — заметил он, окинув Джека оценивающим взглядом. — Что ж, Грэйсон умеет подбирать людей!

Вслед за ним потянулись остальные — сперва по одному, затем целыми группами. Некоторые приезжали с личной охраной, терпеливо дожидавшейся у выхода из подземелья, другие предпочитали появляться в одиночестве, стараясь не привлекать лишнего внимания даже здесь, за плотно запертыми дверями. К середине дня Джек начал замечать закономерность, от которой у него неприятно похолодело внутри: слишком многие из посетителей казались ему смутно знакомыми. Промышленник, чьё лицо он видел на первой полосе «Уолл-стрит Джорнал» ещё месяц назад. Адвокат, чью фамилию упоминали в связи с крупным судебным процессом. Человек в строгом сером костюме, в котором Джек, хоть убей, узнавал кого-то из окружения городской администрации, но не мог вспомнить точное имя. Именно тогда до него начало доходить истинное могущество Грэйсона — не просто бандита, распоряжающегося подпольным борделем, а человека, хранящего под замком чужие тайны, репутации и карьеры десятков влиятельнейших людей города. Человека, который, оставаясь в тени, на деле управляет теми, кто искренне считает себя хозяевами Нью-Йорка.

Работа шла на удивление размеренно: Джек проверял приглашения, кивком подзывал охрану, если требовалось проводить гостя к нужной двери, принимал плотные конверты с наличными и аккуратно записывал суммы в отдельную графу учётной книги — в точности так, как показал ему утром Грэйсон. Он старался не задерживать взгляд на лицах девушек, которых охранники время от времени проводили через холл, — светловолосых, рыжих, темноволосых, в разной степени раздетых и в разной степени равнодушных, — и почти преуспевал в этом занятии, убеждая себя, что чем меньше он видит, тем легче будет заснуть этой ночью.

Спокойствие продержалось до самого вечера. Тяжёлая металлическая дверь у входа с грохотом распахнулась, впуская в холл двух охранников, которые вели девушку — совсем ещё юную, вряд ли старше двадцати, с растрёпанными светлыми волосами и лицом, залитым слезами. Она отчаянно вырывалась, упиралась каблуками в свежую плитку пола, выкрикивала что-то бессвязное сквозь всхлипы — но охранники, не обращая на её сопротивление ни малейшего внимания, молча волокли её дальше, вглубь коридора, туда, откуда доносился приглушённый смех клиентов.

Джек почувствовал, как у него внутри всё сжалось в тугой узел. Через несколько минут откуда-то из глубины подземелья донёсся первый крик — короткий и отчаянный. За ним — второй, ещё пронзительнее первого. А затем всё разом стихло, будто чья-то невидимая рука одним движением выключила звук. Джек невольно обернулся к Уитмору, который в этот момент, привалившись плечом к стойке в нескольких шагах от него, неспешно перекатывал во рту комок жевательного табака, глядя куда-то в пространство с абсолютно безучастным выражением лица, словно ничего из произошедшего не заслуживало даже секунды его внимания.

— Что с ней? — спросил Джек, не узнавая собственного голоса.

Уитмор лениво пожал плечами, сплюнул в стоявшую рядом урну и, не глядя на Джека, ответил с той же интонацией, с какой сообщил бы прогноз погоды на завтра:

— Скоро поймёт правила.

Больше он ничего не добавил. Хотя Джеку, в сущности, больше ничего и не требовалось.

Той же ночью, уже вернувшись в свою обманчиво уютную комнату, Джек долго лежал без сна, глядя всё в тот же безмолвный потолок, что и накануне. Крик неизвестной девушки, полный по-настоящему животного ужаса, снова и снова звучал у него в ушах, отказываясь стихать, сколько бы Джек ни пытался заглушить его алкоголем из мини-бара. Теперь он понимал со всей отчётливостью, какой ещё вчера у него попросту не было: место, в котором он оказался, держалось вовсе не на деньгах, не на дорогих коврах и хрустальных бокалах, не на респектабельных гостях в безупречных костюмах. Оно держалось на страхе — тщательно организованном и продуманном до мельчайших деталей. Том самом страхе, который Грэйсон умел внушать чужими руками, не пачкая при этом собственных. И где-то на самом дне этой мысли, куда Джек изо всех сил старался не заглядывать, зрело куда более пугающее осознание: с каждым часом, проведённым в этих стенах, он сам понемногу становился частью этого механизма — человеком за стойкой, который проверяет приглашения, принимает деньги и никогда, ни при каких обстоятельствах, не задаёт лишних вопросов.