Джек подошёл к столу и осторожно опустился в мягкое кресло. Эвелин осталась стоять у двери, скрестив руки.

— Насколько я понимаю, — начал Грэйсон, откидываясь на спинку своего кресла и не сводя с Джека леденящего душу взгляда, — вчера у вас выдался неудачный день. Неурядицы с контрактом. Проблемы на работе. Возвращаться в Денвер, судя по всему, вам особо не к чему.

— Кто вам это сказал? — Джек невольно бросил быстрый взгляд в сторону Эвелин, но та смотрела в пустоту где-то над его плечом, словно разговор её вовсе не касался.

— Не имеет значения, — тихо ответил Грэйсон. — Важно то, что я могу предложить вам решение. У меня есть заведение. Закрытое. Для клиентов определённого достатка и определённых вкусов. Мне нужен управляющий. Человек представительный, умеющий расположить к себе людей и — что немаловажно — умеющий не задавать лишних вопросов.

Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым к потолку и продолжил тем же убаюкивающим тоном:

— Двадцать тысяч долларов в год, мистер Брэдфорд. Не считая премий за хороший месяц. И пять тысяч наличными сегодня же — как знак серьёзности моих намерений.

Джек почувствовал, как у него на мгновение перехватило дыхание. Картер заплатил ему за два года меньше, чем Грэйсон предлагал за один вечер. Однако вслух он спросил:

— Что за заведение?

— Такое, о котором на Пятой авеню не пишут в путеводителях, — губы Грэйсона тронула тонкая улыбка. — Скажем так: место, где состоятельные джентльмены находят то, чего не могут найти дома.

Джек медленно покачал головой.

— Это… не для меня. Я ценю предложение, мистер Грэйсон, правда ценю, но я…

— Уже отказываетесь? — перебил Грэйсон. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но в голосе на мгновение прорезалась сталь. — Не спешите, мистер Брэдфорд. Взвесьте как следует.

Он щёлкнул пальцами. Уитмор оттолкнулся от стены, подошёл к столу и положил перед Джеком плотный коричневый конверт. Грэйсон кивком указал на него, и Джек, чувствуя внезапный холод в животе, открыл клапан. Внутри лежали фотографии. Барная стойка «Карлайл Клаб». Он и Эвелин, склонившиеся друг к другу над бокалами. Поцелуй под козырьком ювелирного магазина. И, наконец, снимок, сделанный прямо перед входом в отель, — силуэты на фоне зарева Таймс-сквер были слишком узнаваемыми, чтобы оставить хоть какое-то пространство для сомнений.

Кровь отхлынула от лица Джека. Он поднял глаза на Эвелин — та по-прежнему смотрела в пустоту, будто речь шла не о ней.

— Ты… — начал он, но голос предательски сорвался.

— Работа, мистер Брэдфорд, — флегматично ответила Эвелин, впервые за весь вечер посмотрев ему прямо в глаза. — Ничего личного.

— Ещё один комплект, — произнёс Грэйсон, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу тем же привычным движением, каким смахивают крошку со стола, — в надёжном месте. Он отправится по вашему адресу в Денвере в ту же секунду, когда вы выйдете из этой галереи с намерением обратиться в полицию. Или просто откажетесь от моего предложения и попытаетесь забыть этот разговор.

Тишина, повисшая в кабинете, показалась Джеку слишком плотной. Где-то за дубовой обшивкой стен глухо гудели трубы отопления. Уитмор хрустнул костяшками пальцев, и этот звук в мёртвой тишине прозвучал неожиданно громко. Джек смотрел на фотографии, разложенные на красном дереве стола, и чувствовал, как последняя опора уходит у него из-под ног. Он думал о Хелен — о её улыбке в то утро у калитки, о клятве, произнесённой три года назад перед алтарём в маленькой церкви на окраине Форт-Коллинса. Пока смерть не разлучит нас. Думал о доме, который никогда по-настоящему не был его домом. О пустом банковском счёте. О городе в паре тысяч миль отсюда, где для него теперь не осталось ничего, кроме позора.

Грэйсон терпеливо ждал, не торопя его ни словом, ни жестом — так, будто заранее знал ответ и просто давал Джеку время самому дойти до очевидного.

— Хорошо, — произнёс наконец Джек, и собственный голос показался ему чужим. — Я согласен.

По тонким губам Грэйсона вновь скользнула едва заметная улыбка.

— Добро пожаловать, — он прищурился и буквально пронзил Джека взглядом, — на работу.

Уитмор проводил Джека по длинному подземному коридору, стены которого тонули в приглушённом свете редких настенных ламп в кованых плафонах. По обеим сторонам, на равном расстоянии друг от друга, тянулись тяжёлые двери из тёмного дерева, обитые железными заклёпками, а между ними, в позолоченных рамах, висели картины — вычурные портреты полуобнажённых женщин, чьи взгляды, казалось, провожали каждого проходящего мимо. Пол был выложен чёрно-белой плиткой со сложным геометрическим узором, и шаги отдавались от неё раскатистым эхом. Пахло сыростью, застарелым табаком и чем-то приторно-сладким — духами, смешанными с чем-то, чему Джек не хотел подбирать название.

— Твоя, — буркнул Уитмор, остановившись у одной из дверей в самом конце коридора, и толкнул её плечом.

Комната внутри напоминала небольшой, но добротно обставленный гостиничный номер: узкая кровать с покрывалом бордового цвета, шкаф, письменный стол, встроенный бар с початой бутылкой бурбона, радиоприёмник на тумбе и даже небольшая полка с книгами в кожаных переплётах. На первый взгляд — своего рода роскошь по сравнению с тем, что Джек ожидал увидеть в подземелье. Но стоило Уитмору выйти и закрыть за собой дверь, как Джек услышал отчётливый металлический щелчок замка снаружи, и вся иллюзия гостиничного уюта разом рассыпалась. Прежде чем окончательно уйти, Уитмор просунул голову обратно в приоткрывшуюся на мгновение щель и будничным тоном, каким предупреждают о правилах пользования лифтом, произнёс единственную фразу:

— Наружу без разрешения не выходят.

Дверь снова захлопнулась. Замок щёлкнул во второй раз. Джек остался один. Он медленно опустился на край кровати, обхватив голову руками, и несколько долгих минут просто сидел неподвижно, пытаясь осмыслить, во что он только что превратил собственную жизнь одним коротким словом «согласен». Именно тогда, сквозь толстую дверь, до него донёсся звук шагов в коридоре — беспорядочных и суетливых, словно кто-то бежал. А следом — женский крик. Приглушённый расстоянием и толщей дерева, но безошибочно узнаваемый по интонации отчаяния.

— Отпустите меня! Пожалуйста… У вас будут проблемы, слышите?! Дьявол, вы не имеете пра…

Голос оборвался на полуслове. Где-то дальше по коридору с тяжёлым лязгом захлопнулась одна из железных дверей, и крик, ещё мгновение назад отчётливо доносившийся сквозь стены, исчез так резко, будто его и не было.

Джек замер, вслушиваясь в наступившую тишину. Сердце колотилось где-то в горле. «Что скрывается за этими дверями? — подумал он, глядя в темноту комнаты. — И кто эта девушка?!».

Многоквартирный дом на Западной Сорок шестой улице годами держался особняком среди своих более фешенебельных соседей — узкое кирпичное здание довоенной постройки, каких в этой части Манхэттена оставалось всё меньше по мере того, как квартал понемногу застраивали заново. Парадная дверь со сколотой эмалью открывалась туго, с надсадным скрипом несмазанных петель, а за ней начиналась крутая лестница, покрытая вытертой ковровой дорожкой, когда-то бывшей ярко-красной, а теперь — просто грязно-коричневой. Пахло здесь так, как пахнет в любом старом доходном доме Нью-Йорка: капустными щами, которые кто-то варил ещё вчера, сырой штукатуркой и слабым душком угольной гари, просачивавшимся из подвальной котельной.

Мэгги Салливан поднималась по ступеням быстрым, чуть нетерпеливым шагом — так, как ходят люди, которые давно перестали замечать усталость в ногах, потому что голова у них вечно занята чем-то другим. Стройная, среднего роста, в скромном бежевом пальто поверх строгой блузки, она держала под мышкой потрёпанный блокнот — так же, как иные девушки держат сумочку. Тёмные каштановые волосы были собраны назад и чуть растрепались от нью-йоркского ветра, а карие глаза, обычно цепкие и внимательные — глаза человека, привыкшего замечать детали, которые другие пропускают, — сегодня были устремлены куда-то в пустоту впереди себя, полные мыслей о предстоящей встрече.