Я люблю тебя, Элис. Я всегда любила тебя. И я не жалею ни об одном дне, что провела, пытаясь тебя защитить.

Твоя Мэгги».

Отец Бернард замолчал. Несколько раз он снимал очки, чтобы вытереть повлажневшие глаза дрожащей рукой, прежде чем наконец нашёл в себе силы дочитать письмо до конца. Когда он произнёс последнее слово, в соборе воцарилась абсолютная тишина. Казалось, даже дыхание сотен собравшихся здесь людей на мгновение замерло под высокими готическими сводами. Никто не шевелился. Никто не издавал ни звука.

Первой со своего места поднялась Элис. Она медленно встала со скамьи, глядя на безмятежное лицо сестры в гробу, и соединила ладони перед собой. Раздался хлопок. Тихий. Одинокий. Затем ещё один. И ещё. Это не было неловкой попыткой нарушить тишину. Это было единственное, что в эту минуту казалось ей правильным, — безмолвный жест благодарности той, кто отдала за неё собственную жизнь.

Через несколько секунд к ней присоединился отец Бернард. Он осторожно опустил письмо на кафедру и, не скрывая катящихся по щекам слёз, начал хлопать вместе с Элис.

Следом поднялся Джек Брэдфорд. Затем родители Мэгги — сначала отец, тяжело опираясь на спинку скамьи, а следом и мать, всё ещё содрогавшаяся от рыданий, но уже сжимавшая перед собой дрожащие ладони. Поднялись Артур и Нэнси Миллеры, разомкнув руки впервые с начала процессии. Поднялся Ричард Рейли, коснувшись напоследок серебряного кулона на груди. Один за другим поднимались агенты ФБР, честные полицейские, десятки спасённых девушек — те самые, кого Мэгги никогда не встречала лично, но чьи жизни оказались навсегда связаны с её подвигом.

Без единого слова. Без всякой команды. Без чьей-либо просьбы. Люди просто вставали один за другим, потому что каждый из них в эту минуту отчётливо понимал: сейчас они провожают не просто человека, лежащего в открытом гробу у алтаря. Они провожают мужество, ставшее совестью. Совесть, ставшую добротой. Доброту, ставшую любовью. И любовь, которая, вопреки всему, что этот жестокий город бросал ей навстречу, оказалась сильнее самого страха смерти.

Аплодисменты нарастали. В них не было ни капли торжества. Ни капли радости. Только бесконечно горькая человеческая благодарность. Последнее «спасибо», которое можно было произнести без слов. Заветное обещание, что имя Мэгги Салливан никогда не исчезнет из памяти всего Нью-Йорка.

Вскоре всё пространство огромного нефа собора Святого Патрика утонуло в густом рокоте немых аплодисментов.