— Ещё на воле я была знакома с одной опытной профессионалкой. Она проработала на улице куда дольше, чем я, и рассказывала истории, в которые я никогда до конца не верила. Что в Нью-Йорке уже несколько месяцев пропадают девушки — одна за другой, без следа. Что существует человек, который держит под собой чуть ли не всех уличных проституток города. И что ему помогают. Причём не какие-то мелкие сошки, а люди наверху, в самой полиции… — Элис сделала глубокий вдох, будто набираясь смелости произнести следующие слова вслух. — Харрингтон… Роберт Харрингтон. Шеф полиции. Они с Грэйсоном работают в тандеме. Грэйсон просто переберётся в новое укрытие со всем имуществом, а Харрингтон получит очередную звёздочку на погоны за «разоблачение» громкого дела. Они продолжат как ни в чём не бывало, а тебя ждёт электрический стул.

Джек невольно вспомнил слова пожилого журналиста, сказанные ему в первый же день на Мэдисон-сквер-гарден, — те самые, смысл которых тогда так и остался для него загадкой: «В Нью-Йорке редко проигрывает тот, кто действительно играет». Сейчас эта фраза внезапно обрела совершенно новый, куда более зловещий смысл.

В комнате надолго воцарилась тишина, нарушаемая лишь далёким гулом невидимых труб за стеной. Элис вдруг подняла глаза и слабо улыбнулась:

— Знаешь, Грэйсон и правда умеет ломать людей… По-настоящему ломать. Не кулаками, не криком — а так, что человек сам перестаёт понимать, где заканчивается его собственная воля и начинается то, что в него вложили… Даже представить страшно, что он придумал для остальных девушек здесь. Для тех, кто оказался не такой… сговорчивой, как я в итоге стала… — она опустила взгляд, задумчиво разглядывая собственные руки. — Если всё-таки выберешься отсюда, Джек, пожалуйста… больше никогда не изменяй своей жене. Слышишь меня?

— Если выберусь, — Джек улыбнулся в ответ, — обещаю.

Он поднялся со стула, легонько кивнул и вышел в коридор, где всё так же ярко горели настенные лампы. Дверь закрылась за его спиной с привычным металлическим щелчком. Джек стоял неподвижно в пустом коридоре несколько секунд, чувствуя, что вышел из этой комнаты уже совсем другим человеком. Ещё утром он был просто напуганным управляющим, покорно исполняющим чужие приказы в надежде однажды выбраться отсюда живым. Теперь он знал куда больше — и знал, что это самое знание уже не отпустит его до конца, каким бы путём ни развернулись дальнейшие события. Молчание теперь превращало его в такого же виновного, как и тех, кто построил этот подземный ад собственными руками.

Психиатрическая лечебница «Гринвейл» располагалась в самом конце Оливер-авеню в Куинсе — там, где городская застройка постепенно редела, уступая место разрозненным пустырям и голым тополям, обрамлявшим территорию клиники высокой оградой. Мэгги стояла перед металлическими воротами с облупившейся чёрной краской уже несколько минут, не решаясь войти, — в тёмно-синем шерстяном пальто с широким поясом, туго перехватывающим талию, и в такого же цвета берете, из-под которого выбивались непослушные пряди каштановых волос. Сегодня она сознательно выбрала более строгий стиль, ведь догадывалась, что предстоящий разговор потребует куда больше сдержанности, чем требовали обычные журналистские будни.

Само здание клиники — массивное, четырёхэтажное, из потемневшего от времени и городской копоти кирпича — производило гнетущее впечатление уже одним своим видом: узкие решетчатые окна, облезлая парадная лестница, ведущая к тяжёлым дверям с матовыми стёклами. Территория, некогда, вероятно, задуманная как ухоженный сад для прогулок пациентов, давно превратилась в неопрятный пустырь с редкими скамейками, на одной из которых сейчас неподвижно сидела пожилая женщина в больничной робе, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами.

Мэгги толкнула тяжёлую дверь и вошла в холл, где её немедленно охватил характерный больничный запах — карболки, хлорки и чего-то приторно-сладковатого. За стойкой дежурная сестра равнодушно листала журнал регистрации, а вдоль дальней стены, на жёстких деревянных скамьях, сидели несколько посетителей, ожидавших разрешения на визит к своим родственникам.

— Я к Нэнси Миллер, — произнесла Мэгги, протягивая удостоверение журналиста. — Я договаривалась о…

Договорить она не успела. Не дожидаясь дальнейших объяснений, дежурная сестра поднялась и, коротко кивнув, попросила подождать буквально минуту. А спустя несколько мгновений к Мэгги вышла сама заведующая отделением — высокая, худощавая женщина лет пятидесяти с гладко зачёсанными назад седеющими волосами, в накрахмаленном белом халате и очках в тонкой металлической оправе. Доктор Эстер Синклер — так значилось на приколотом к халату бейдже — производила впечатление человека, привыкшего держать всё вокруг себя под тотальным контролем.

— Мисс Салливан, — произнесла она сухим тоном, протягивая узкую холодную ладонь, — рада знакомству. Прошу за мной.

Мэгги невольно удивилась подобному вниманию к обычной журналистке — ей представлялось, что придётся долго убеждать младший персонал, ссылаться на редакционное удостоверение, а то и вовсе получить отказ. Однако доктор Синклер, судя по всему, была заранее осведомлена о её визите и без единого лишнего вопроса повела Мэгги через длинный коридор вглубь здания. Коридоры «Гринвейл» были выкрашены в тот же безрадостный горчично-жёлтый цвет, который, казалось, покрывал здесь абсолютно всё: стены, обшарпанные плинтусы, даже потолок, местами тронутый бурыми разводами от протечек. Свет из редких ламп ложился на эти стены каким-то особенно тревожным оттенком, словно вся больница была выкрашена в цвет затянувшейся, никак не проходящей желтухи. Мимо них то и дело проходили санитары, толкавшие тележки с подносами, а откуда-то из глубины коридора доносился приглушённый стон — не то боли, не то бесконечной тоски.

Палата Нэнси Миллер оказалась в самом конце коридора — тесное помещение без двери в привычном понимании: проём закрывала лишь массивная решётчатая рама, сквозь прутья которой можно было разглядеть узкую железную кровать, привинченный к полу табурет и зарешеченное окно под самым потолком. Стены здесь были выкрашены в тот же гнетущий горчичный цвет, что и коридоры, — цвет, от которого у самой Мэгги уже через несколько минут начала ныть голова.

— Пятнадцать минут, — предупредила доктор Синклер, отпирая решётчатую дверь длинным ключом на связке. — Пациентка легко возбудима. При первых признаках беспокойства я вынуждена буду прервать визит.

С этими словами она удалилась, оставив Мэгги наедине с молодой женщиной, сидевшей на краю кровати. Нэнси Миллер оказалась совсем ещё юной — на вид не старше двадцати пяти лет, — с коротко остриженными тёмными волосами, неровно подрезанными чуть выше плеч, и худым, измождённым лицом, на котором выделялись огромные, неестественно тёмные глаза. В этих глазах читалось не столько безумие, сколько беспросветная усталость — усталость человека, который слишком долго боролся с чем-то невидимым и давно перестал верить, что борьба когда-нибудь закончится в его пользу. Больничная роба серовато-бежевого цвета висела на её худых плечах, как на вешалке.

Первые минуты Нэнси молчала, глядя куда-то в пространство поверх плеча Мэгги отсутствующим взглядом, словно её мысли блуждали где-то далеко от больничной палаты. Она прерывисто дышала, и Мэгги, наблюдая за ней, невольно засомневалась: а что, если Рейли всё-таки ошибся? Что, если перед ней действительно просто тяжело больная девушка, а совпадение фамилий — не более чем жестокая игра случая?

— Нэнси, — начала Мэгги, осторожно присаживаясь на единственный табурет напротив кровати. — Меня зовут Мэгги Салливан. Я журналист. Ищу свою сестру. Мне кажется, с ней могло случиться то же самое, что и с вами.

Никакой реакции не последовало. Нэнси продолжала смотреть в одну точку где-то на стене, будто вовсе не слышала обращённых к ней слов.

— Нэнси, пожалуйста, — Мэгги подалась чуть ближе. — Я знаю, что вам, наверное, очень страшно говорить об этом, но мне больше не к кому обратиться.