Пятую авеню, как и весь Манхэттен, весь день заливал не прекращающийся дождь, и из-за непогоды поток клиентов заметно поредел: обычно оживлённый холл сегодня был пуст, а музыка из скрытых динамиков звучала как-то особенно гулко в этой непривычной тишине. Поздно вечером из своего кабинета вышел Грэйсон — в неожиданно хорошем настроении, с зажжённой сигарой в тонких пальцах. Проходя мимо стойки, за которой Джек без особого энтузиазма перебирал бухгалтерские записи, он небрежно бросил, даже не остановившись:

— Как видишь, работы сегодня нет. Можешь сам немного развлечься, если желаешь.

Фраза прозвучала так буднично, словно он предлагал лишний стакан виски за счёт заведения, а не доступ к запертым в подземельях пленницам. Джек заставил себя изобразить на лице подобие благодарной улыбки, хотя внутри у него всё сжалось от совершенно иного предвкушения — того самого случая, которого он, сам не до конца понимая зачем, ждал со вчерашнего вечера. Перед глазами тут же всплыло лицо миниатюрной рыжеволосой девушки, к которой он несколько раз за минувшие сутки провожал клиентов.

— Можно к той рыжей? — спросил он, стараясь, чтобы голос прозвучал как можно небрежнее.

Грэйсон усмехнулся уголком губ — коротко, ничего не значаще.

— Иди, — он неспешно затянулся сигарой и, не сказав больше ни слова, скрылся за поворотом коридора.

Джек долго стоял перед знакомой железной дверью, собираясь с духом, словно ему предстояло не постучать, а прыгнуть в ледяную прорубь. Наконец он всё же вошёл.

Элис поднялась с кровати сразу, едва услышав щелчок замка, — на её лице мгновенно расцвела та самая привычная улыбка, отработанная до автоматизма. Она, без единой эмоции в движениях, начала медленно стягивать с плеч бретели кремового белья — так, как выполняют давно выученный, до отвращения знакомый ритуал.

— Не надо, — Джек осторожно поднял раскрытую ладонь.

Элис замерла, удивлённо взглянув на него — впервые по-настоящему посмотрев в лицо, а не куда-то сквозь.

— Я пришёл не за этим, — повторил Джек ещё тише.

Она долго молчала, изучая его настороженным взглядом и пытаясь понять, кто перед ней на самом деле. Очередной клиент с извращённым вкусом к разговорам перед делом? Новый управляющий, желающий проверить товар лично? Или человек Грэйсона, подосланный, чтобы прощупать её на предмет строптивости?

— Тебя действительно похитили? — наконец спросил Джек, не дожидаясь, пока она сама решится заговорить.

Ответа не последовало. Элис лишь плотнее запахнула на себе выбившуюся бретель и отступила на полшага назад, к спинке кровати.

— Ты здесь против своей воли? — повторил он ещё мягче.

Она по-прежнему молчала, и в её зелёных глазах читалась откровенная борьба между инстинктивным желанием выкрикнуть правду первому встречному и многолетней привычкой никому не доверять — привычкой, которую последние дни лишь закрепили намертво.

— Послушай, — Джек медленно опустился на единственный стул у стены, стараясь держаться как можно дальше от кровати, чтобы не пугать её собственным присутствием, — я понимаю, почему ты молчишь. Правда понимаю. Но я хочу, чтобы ты знала, кто я такой. Не потому, что жду от тебя ответной откровенности. Просто… тебе, наверное, надоело видеть перед собой одни только маски.

Он заговорил. Сначала неуверенно, потом всё более свободно, будто плотина, двое суток сдерживавшая эти слова, наконец прорвалась. Рассказал о Денвере, о работе промоутером в боксёрском агентстве, о сорванном главном бое и звонках боссу Картеру, оборвавшем его карьеру одним коротким «ты уволен». О баре «Карлайл», где утопил неудачу в скотче. О коварной незнакомке по имени Эвелин, чья улыбка показалась ему тогда просто везением, а не тщательно расставленной ловушкой. Он говорил и о собственной измене — без единой попытки приукрасить или оправдать себя, — о жене Хелен, оставшейся в Денвере в счастливом неведении, о предложении Грэйсона и, наконец, о том, как оказался здесь, за этой самой стойкой, проверяющим приглашения у людей, чьи лица потом старался забыть как можно быстрее.

Когда Джек закончил, в комнате повисла звенящая тишина. Элис смотрела на него уже совсем иначе — не как на очередной винтик беспощадного механизма, а как на человека, который, при всех своих грехах, тоже оказался пойман в те же самые сети, пусть и совершенно другим способом. Она медленно опустилась на край кровати, обхватив себя руками, и долго молчала, словно собирая последние остатки решимости. Потом заговорила — шёпотом, глядя куда-то в пол перед собой:

— Меня привезли сюда прямо с улицы… Дальше я мало что помню. Мешок на голове, чьи-то руки, машина. А очнулась уже здесь.

Элис рассказала о первом разговоре с Грэйсоном, о его ледяном спокойствии, о собственной ярости и той самой пощёчине, о которой Джек уже успел кое-что услышать от самого Уитмора. Рассказала о Джо Уитморе, о ремнях, о том, как боролась до последнего и как всё равно проиграла. Затем добралась до женщины в белом халате и вдруг замолчала. Джек заметил, как краска медленно заливает её щёки — не смущение, а нечто более глубокое — животный страх, поднимающийся откуда-то из самой глубины памяти.

— Была ещё мексиканка, — произнесла она, не поднимая глаз. — Медсестра. Эррера её звали. Принесла с собой лёд. Не буду рассказывать, что именно она сделала… Просто поверь мне, ты даже представить себе не можешь, что это за боль… — голос дрогнул, но Элис упрямо продолжила. — Я так кричала, что сорвала связки. Мне казалось, меня разрывает изнутри. А в какой-то момент… — она судорожно вздохнула, и щёки вспыхнули ещё сильнее, — в какой-то момент я даже не сдержалась. Обмочилась… Прямо привязанная к этой кровати, как последнее животное. Так и лежала до утра… Нет, ты даже не представляешь, насколько это было ужасно…

Джек сидел неподвижно, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота — не от отвращения, а от бессильной ярости, для которой у него не находилось слов.

— Несколько раз я теряла сознание, — продолжала Элис уже чуть спокойнее, хотя голос всё ещё дрожал, — а когда боль немного отступила, решила не открывать глаза. Притворилась, что всё ещё без сознания… И тогда в комнату вошли трое. Грэйсон. Его подручный громила. И девушка.

— Какая девушка?

— Насколько я поняла, та самая Эвелин, которая завербовала тебя в баре. Её фамилия Прескотт, кстати… Во всяком случае, так к ней обращался сам Грэйсон. Они думали, что я без сознания и ничего не слышу. Или просто не воспринимали меня за человека… Грэйсон похвалил эту Прескотт. Сказал, что она отлично справилась — нашла именно того человека, который был им нужен. Эвелин рассмеялась. Ответила, что всё оказалось даже проще, чем она рассчитывала. Безработный мужчина, чужой город, свежая измена жене — такой человек, по её словам, обязательно ухватится за любую возможность, лишь бы не возвращаться домой с пустыми руками.

Элис сделала паузу, и в её взгляде, устремлённом на Джека, проступила едва заметная тень сочувствия.

— Тогда я впервые услышала, зачем ты здесь на самом деле.

Джек нахмурился.

— В каком смысле «зачем»? Я здесь, потому что меня загнали в угол чёртовыми фотографиями, на которых…

— Нет, — перебила Элис, качая головой, — ты не понимаешь. Дело не только в шантаже. Однажды полиция обязательно найдёт это место. Рано или поздно так всегда случается. Однако настоящий хозяин, — она кивнула в сторону двери, — останется в стороне. Во всём обвинят управляющего. Человека, который встречал клиентов, проверял приглашения, принимал деньги, вёл всю бухгалтерию. Тебя, Джек. Ты и есть тот, кого приготовили на роль козла отпущения задолго до того, как ты вообще узнал об этом месте.

Джек почувствовал, как внутри него разливается пробирающий до костей холод — куда более пугающий, чем всё, что он пережил за последние два дня.

— Откуда ты вообще знаешь такие вещи? — спросил он, стараясь, чтобы голос не выдавал охватившего его ужаса. — Про Грэйсона? Про то, как всё устроено?