Прошла ещё минута полного молчания, прежде чем Нэнси наконец медленно перевела взгляд на Мэгги. Она несколько раз крепко зажмурилась, словно собирая остатки воли, и лишь потом заговорила — тихо, сбивчиво, то и дело останавливаясь на середине фразы.

— Я работала на улице… Возле Таймс-сквер… С девятнадцати лет.

Мэгги в буквальном смысле превратилась в слух, но Нэнси замолкла.

— Машина… — продолжила она спустя минуту. — Большой джип… чёрный. Мужчина попросил меня сесть. Сказал, что заплатит за целую ночь. Я села. А очнулась уже… — она вновь замолкла и потёрла запястья тонкими пальцами, будто вспоминая давно исчезнувшие следы верёвок, до сих пор саднящие под кожей, — очнулась уже связанной. В незнакомой комнате.

— Вы помните, где это было? — Мэгги затаила дыхание, доставая из сумочки блокнот. — Какой-нибудь адрес, район, название улицы?

Нэнси надолго замолчала, глядя опять куда-то мимо собеседницы потерянным взглядом. Где-то в коридоре громко хлопнула дверь, и Нэнси вздрогнула всем телом, испуганно вжав голову в плечи.

— Не помню… — прошептала она наконец, зажмурившись перед тем, как продолжить. — Было темно. Мешок на голове, потом… — она снова замолчала, нервно потирая запястья. — Но… когда я сбегала… помню картины. Много картин. И статую, кажется, женскую. Будто я оказалась внутри музея. Огромные золотые рамы, тишина, запах воска… Я подумала тогда, что схожу с ума — где ещё держат пленниц, если не в подвале какой-нибудь трущобы? А там были картины. Настоящие, дорогие картины…

Мэгги торопливо записывала каждое слово, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

— Нэнси, я понимаю, что вам тяжело, — она постаралась вложить в голос как можно больше ласки, — но, пожалуйста, попробуйте описать внешность похитителей. Кем они были?

Нэнси долго молчала, а её глаза вновь заполнились той самой непроглядной пустотой. Затем, без всякого предупреждения, её худые плечи затряслись — сначала едва заметно, потом всё сильнее, — и она разрыдалась, закрыв лицо ладонями, словно пытаясь отгородиться от нахлынувших воспоминаний. Мэгги, не раздумывая, подалась вперёд и обняла её за плечи, чувствуя, как Нэнси прижимается к ней всем телом, содрогаясь от беззвучных всхлипов.

Именно в этот момент в дверях палаты появилась доктор Синклер — уже со шприцем и небольшим стеклянным флаконом в руках, будто заранее знала, что разговор придётся прерывать именно так.

— Довольно, — резко произнесла она, окинув обеих неодобрительным взглядом. — Я предупреждала, что подобные разговоры вредят пациентке. Она и без того крайне возбудима.

— Прошу вас, ещё пару минут, — попыталась возразить Мэгги, но заведующая уже решительно направлялась к кровати.

Мэгги заметила, как переменилось лицо Нэнси при виде шприца в руках доктора Синклер. В её глазах не было обычного страха перед уколом или болью — в них читалось нечто гораздо более страшное: глухое отчаяние человека, прекрасно знающего, что должно случиться дальше, и совершенно бессильного этому помешать.

— Это ей не повредит, — сухо заметила доктор Синклер, обращаясь скорее к Мэгги, чем к пациентке, и деловито поднимая подол больничной робы Нэнси. — Лёгкое успокоительное. В её состоянии это необходимая мера.

Игла мягко вошла в ягодицу, и уже спустя несколько секунд взгляд Нэнси начал терять остатки сосредоточенности, заполняясь стеклянной пеленой.

— Прошу вас пройти со мной, мисс Салливан, — заведующая указала на дверь.

Мэгги вышла в коридор, чувствуя, как внутри неё всё сжимается от гневной обиды. Несколько минут она уговаривала доктора Синклер позволить ей вернуться в палату хотя бы ненадолго — под предлогом того, что не успела попрощаться, — и в конце концов та, поколебавшись, всё же уступила, явно рассчитывая, что увиденное быстро отобьёт у настойчивой журналистки всякое желание возвращаться сюда снова.

Мэгги вошла обратно в палату — и застыла на пороге. Девушки, с которой она разговаривала всего несколько минут назад, больше не существовало. Нэнси лежала на кровати, широко раздвинув ноги, и бормотала что-то бессвязное — обрывки фраз про войну, про марсиан, спускающихся с небес на серебристых кораблях, про какого-то генерала, который якобы прятался под её кроватью ещё вчера ночью. Её взгляд утратил всякую осмысленность, скользя по стенам палаты и не различая ни предметов, ни людей перед собой. Больничная роба была задрана выше пупка, а руки двигались хаотично, бесцельно теребя то, что скрывали густые лобковые волосы.

Мэгги стояла в дверном проёме, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Ещё совсем недавно перед ней сидела испуганная, но абсолютно вменяемая девушка, отчаянно пытавшаяся рассказать правду о пережитом кошмаре. Сейчас же перед ней было лишь тело, послушно исполнявшее команды затуманенного препаратами рассудка, — живое доказательство того, насколько легко можно стереть человека изнутри, даже не прикасаясь к нему.

— Видите? — негромко произнесла доктор Синклер, вставшая у неё за спиной. — Именно поэтому подобные визиты крайне нежелательны, мисс Салливан. Пациентка совершенно нестабильна.

Мэгги медленно отступила назад, в коридор, чувствуя, что продолжать разговор дальше уже не имеет никакого смысла. Единственный живой свидетель, способный подтвердить существование того, что она искала, был заперт не только за решёткой этой палаты, но и внутри собственного, окончательно разрушенного сознания.

— Боже мой, — прошептала она, подумав об Элис. — Что же с ней сделали…

На улице снова моросил мелкий дождь. Мэгги остановилась у чугунных ворот клиники, застёгивая пальто до самого горла и пытаясь унять дрожь, которая, как ей казалось, никак не была связана с холодной нью-йоркской погодой. Она уже собиралась поймать такси, когда её взгляд случайно скользнул по противоположной стороне улицы — у обочины, чуть в стороне от единственного уличного фонаря, стоял неприметный серый автомобиль без опознавательных знаков полиции. За рулём, слегка приоткрыв окно и прикуривая сигарету, сидел человек, чьё лицо Мэгги узнала мгновенно, несмотря на дождь и расстояние между ними, — лейтенант Фрэнк Мэллори.

Их взгляды на мгновение встретились. Мэллори, не выразив ни малейшего удивления, тут же отвернулся, завёл двигатель и, не оглядываясь, тронулся с места, быстро растворившись в потоке вечернего движения.

Джек стоял за стойкой в дальнем конце просторного зала. Кожаные диваны иссиня-чёрного цвета пустовали. Ровно как и барная стойка — с вымытыми до блеска бокалами и целым арсеналом бутылок элитного алкоголя. Из скрытых динамиков всё так же лилась ненавязчивая джазовая мелодия, но сегодня она казалась Джеку издевательской — слишком лёгкой и беспечной для мыслей, которые крутились у него в голове вот уже добрых три часа.

С того самого разговора с Элис прошло немало времени — минула вся вторая половина вечера, — а он до сих пор не мог заставить себя думать о чём-либо другом. Слова пленницы прочно въелись в память, и теперь, стоя за своей аккуратной стойкой в свете приглушённых ламп, Джек уже не видел перед собой просто подпольный бордель. Он видел систему. Огромную, разветвлённую и продуманную до последней детали, словно кем-то тщательно вычерченный часовой механизм. Вербовщики вроде Эвелин, отыскивающие подходящих жертв среди павших духом мужчин. Палачи вроде Уитмора и медсестры Эрреры, ломающие волю там, где бессильны уговоры. Покупатели — вся эта респектабельная публика в дорогих костюмах, которая приходила сюда, как в обычный клуб по интересам. И, наконец, покровители — люди в форме, призванные защищать закон, а на деле давно продавшие его оптом, вместе с собственной совестью.

Каждая открывающаяся дверь теперь казалась ему дверью тюремной камеры. Каждый благообразный посетитель в безупречном костюме — человеком, добровольно покупающим чужую боль, расфасованную и упакованную с той же деловитой аккуратностью, с какой в приличных лавках продают элитный табак. Даже улыбки девушек, которых охрана время от времени проводила через холл, больше не казались ему просто вымученной работой — в них чудился беззвучный крик, спрятанный под маской отработанного до автоматизма гостеприимства.