Однако страшнее всего было не это. Страшнее всего было понимание того, что теперь неизбежно ждало его самого. До этой ночи Джек как-то умудрялся не додумывать мысль до конца, гнал её прочь всякий раз, стоило ей подступить чуть ближе, но сейчас, в тишине пустого холла, отгородиться от неё уже не получалось. Рано или поздно полиция — та её часть, которая ещё не была куплена с потрохами, — доберётся до этого места. И когда это случится, отвечать придётся не Грэйсону, надёжно спрятанному за кулисами всей этой машины. Отвечать придётся человеку за стойкой. Управляющему. Тому, кто встречал клиентов, проверял приглашения, вёл учётную книгу, — тому, чьё имя стоит на каждой странице этого проклятого гроссбуха. Ему. Именно ему. Похищение. Незаконное удержание. Соучастие в сексуализированных преступлениях против десятков женщин. Джек прекрасно представлял себе, как это будет выглядеть в зале суда — если вообще дойдёт до суда, а не ограничится тихой расправой где-нибудь в переулке ещё до того, как он успеет произнести хоть слово в свою защиту. Электрический стул. Или газовая камера где-нибудь в другом штате, если дело решат передать федералам. Он читал о подобных процессах в газетах, и никогда прежде не задумывался, каково это: сидеть по другую сторону судейского барьера, зная, что весь город, ещё вчера казавшийся тебе просто серым мегаполисом, теперь жаждет твоей крови, даже не подозревая, что настоящие виновники в это самое время спокойно потягивают виски в собственных особняках.
Вдруг Джек осознал, что никогда больше не увидит Хелен. Эта мысль резанула его так внезапно и так глубоко, что он невольно вцепился пальцами в край стойки, ища опору. Хелен, которая сейчас, наверное, сидит одна за кухонным столом в их маленьком доме в Денвере, разговаривая сама с собой за завтраком, как и обещала в то майское утро. Хелен, которая понятия не имеет, что муж, которого она провожала с тем трепетным беспокойством, уже никогда не вернётся домой тем же человеком — если вообще вернётся. Он никогда больше не обнимет её так, как обнимал в то последнее утро на кухне, среди запаха кофе и мокрой денверской земли. Никогда не услышит её музыкального смеха, которым, как ему тогда казалось, будет наслаждаться всю оставшуюся жизнь.
И здесь, в тишине пустого холла, Джека настигла настолько простая и настолько беспощадная мысль, что он чуть не задохнулся от её тяжести: если бы он тогда, в первую же ночь в этом городе, не поддался соблазну, не позволил себе увлечься улыбкой чужой женщины в баре, — ничего из этого просто не произошло бы. Не было бы фотографий в конверте. Не было бы шантажа. Не было бы кабинета Грэйсона и устного согласия, вырванного страхом. Верность — та самая будничная верность, над которой так легко смеяться после третьего бокала виски, — оказалась вовсе не пустым словом из церковной клятвы. Она была единственной надёжной стеной между человеком и пропастью, в которую он мог рухнуть в любую минуту слабости. Джек сам разрушил эту стену — одним пьяным вечером, одним минутным желанием почувствовать себя свободным от собственной семейной жизни, — и теперь расплачивался за эту слабость куда более страшной ценой, чем мог себе представить в самом кошмарном сне.
Как ему выбраться отсюда? Он снова и снова задавал себе этот вопрос, разглядывая в пустой зал — неподвижных охранников у входа, закрытую дверь кабинета Грэйсона в дальнем конце коридора — но ответа не находил. Убежать невозможно: наверху его ждёт полиция, готовая надеть наручники в ту же секунду, когда всё это выплывет наружу, а внизу — только смерть от рук людей, для которых убить человека легче, чем осушить стакан бурбона. Молчать и покорно ждать своей участи он тоже больше не мог — точно не после разговора с Элис и точно не после того, что она рассказала ему шёпотом в своей комнате.
За стеклянным потолком галереи, там, наверху, на Пятой авеню, дождь усилился до настоящего ливня — Джек слышал его безостановочный шум даже здесь, глубоко под землёй, будто сам Нью-Йорк плакал вместе с ним, не в силах ничем помочь. Посетителей в такую погоду не было. Грэйсон так и не вышел из своего кабинета за весь вечер — лишь однажды приоткрыл дверь, чтобы бросить короткое распоряжение проходившему мимо охраннику, и снова скрылся за ней. Джек невольно усмехнулся собственным мыслям. Даже ливень, даже пустой холл, даже отсутствие единого клиента — ничто не могло остановить этот огромный и безупречно отлаженный механизм. Он работал в любую погоду, при любых обстоятельствах, потому что был выстроен не для конкретного вечера, а на долгие годы вперёд.
* * *
В начале четвёртого часа утра в галерею вошёл мужчина в дорогом плаще с широкими лацканами, безукоризненно сидевшем на его атлетичной фигуре. Он держался с той непринуждённой уверенностью, которая отличает людей, привыкших входить в любую дверь без стука. Лениво перекатывая во рту жевательную резинку, он по-приятельски кивнул охранникам у входа, словно заглядывал сюда далеко не в первый раз.
Джек несколько секунд разглядывал его из-за стойки, стараясь понять, откуда ему знакомо это лицо — уверенное, надменное, с той нарочитой аккуратностью в укладке волос, которая выдаёт человека, привыкшего подолгу любоваться собственным отражением. И тут его осенило: газета. Совсем недавно, ещё до всех этих событий, он мельком просматривал свежий выпуск в номере отеля «Астор» и наткнулся на большую статью с фотографией — молодой лейтенант полиции Нью-Йорка, раскрывший громкое ограбление ювелирного магазина на Мэдисон-авеню. Одна из самых перспективных фигур в управлении, писали газетчики. Образец честности и профессионализма для целого поколения молодых офицеров. Фрэнк Мэллори. Тот самый человек, чья фотография ещё несколько недель назад символизировала для всего города надежду на честный закон, сейчас неспешно приближался к стойке подпольного борделя с видом завсегдатая, явившегося за привычным вечерним развлечением.
— Ключ, — бросил Мэллори, останавливаясь перед Джеком и даже не потрудившись поздороваться.
— Какую комнату, сэр? — спросил Джек, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри у него всё похолодело от одной лишь мысли о том, что могло скрываться за этим лаконичным запросом.
— Рыжую, — Мэллори чуть скривил губы в подобии улыбки. — Она ведь у вас новенькая, не так ли?
Джек молча протянул ключ, чувствуя, как в груди тяжело сжимается сердце. Комната. Рыжая. Элис. Он прекрасно понимал, что ничего не может изменить, что любая попытка вмешаться закончится для него в лучшем случае избиением, а в худшем — куда более скорой расправой, чем та, которая уготована в будущем. Оставалось лишь стоять за стойкой, механически перебирая страницы учётной книги, и ждать. Каждая минута тянулась мучительно долго, будто время намеренно замедляло свой ход, чтобы продлить бессильную пытку.
Спустя, как показалось Джеку, целую вечность, дверь снова открылась, и Мэллори вышел в коридор с тем же невозмутимым спокойствием, с каким входил, — поправляя воротник плаща и продолжая лениво жевать резинку, словно только что завершил самую обыкновенную деловую встречу, а не покинул комнату испуганной пленницы. Он неторопливо подошёл к стойке.
— Проводи меня к мистеру Грэйсону, — произнёс он тоном, в котором не было ни капли просьбы — только отработанная уверенность человека, давно знающего дорогу, но сохраняющего видимость соблюдения формальностей.
Джек молча вышел из-за стойки и повёл его через коридор — мимо всё тех же железных дверей и могильной тишины за ними, — к кабинету Грэйсона в самом конце подземного лабиринта. Он осторожно постучал.
— Входите, — из-за двери тут же донёсся тихий голос.
Джек толкнул дверь. Мэллори прошёл внутрь без малейшего колебания, будто оказывался здесь далеко не впервые, и Грэйсон, оторвавшись от бумаг на своём массивном столе, встретил его лёгкой улыбкой — той самой, какой встречают старого и проверенного временем знакомого. Джек успел увидеть лишь крепкое рукопожатие, прежде чем дверь закрылась перед самым его носом. Он долго стоял неподвижно, глядя на закрытую дверь, за которой сейчас, судя по всему, продолжалась обыденная беседа двух старых компаньонов. Слова Элис, сказанные накануне — про Харрингтона, про полицию, про людей, помогающих Грэйсону сверху, — окончательно перестали быть просто домыслами напуганной девушки. Они превратились в неопровержимый факт, увиденный собственными глазами. Полиция — по крайней мере, часть её, причём часть далеко не последняя, — действительно стояла по одну сторону баррикад с теми, кто похищал, ломал и продавал чужие жизни.
