— В моих интересах? — переспросила она, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе.

— Именно так, — Харрингтон сцепил костлявые пальцы перед собой на зелёном сукне стола. — Вы, мисс Салливан, слишком глубоко зашли в дело, о масштабах которого даже не подозреваете. С этой минуты вы будете находиться под моим личным контролем. Исключительно ради вашей же безопасности. С этого момента любая самодеятельность может закончиться для вас весьма трагически.

Первые секунды Мэгги молчала, скованная тем самым ледяным ужасом, который охватил её ещё в дверях. Но чем дольше она смотрела на невозмутимое лицо Харрингтона с нервно подрагивающим левым глазом, тем сильнее внутри неё разгорался огонь, вытесняющий страх без остатка.

— Вы покрываете преступников, — произнесла она, и её голос, ещё секунду назад дрожавший, теперь приобрёл обвинительную твёрдость. — Вы предали присягу, которую давали этому городу. Вы позволяете похищать, пытать и продавать женщин, а сами сидите в этом кресле с наградами за примерную службу на стене!

Харрингтон слушал обвинения с той же снисходительной улыбкой, с какой слушал бы капризного ребёнка, требующего включить мультики.

— Никого я не предавал, мисс Салливан. Просто однажды понял то, что вам ещё только предстоит понять. Если, конечно, доживёте до подобного прозрения. Закон существует для честных людей — для тех, кто нуждается в иллюзии порядка, чтобы спокойно спать по ночам. Настоящая же власть в этом городе принадлежит тем, кто умеет договариваться, — он взял паузу, задумчиво разглядывая Мэгги. — Знаете, ещё во время нашей первой встречи я обратил внимание на вашу настойчивость. Внутреннюю силу, которая редко встречается в женщинах вашего возраста. Именно поэтому я решил оставить вас при себе, а не передавать людям Грэйсона… — Харрингтон усмехнулся и, не сводя пристального взгляда с собеседницы, потянулся к настольному селектору. — Эй, Мэллори! Зайди ко мне.

Наручники холодом врезались в запястья Мэгги при каждом толчке автомобиля на неровной дороге. Она сидела на заднем сиденье дорогого штатского седана уже, казалось, целую вечность — час, а может, и больше, — глядя, как за окном сменяются пейзажи: сначала последние огни ночного города, затем редкие пригородные посёлки, а после и вовсе тёмные силуэты деревьев и кустарников, обрамлявших пустынное шоссе. Впереди, на пассажирском сиденье, неподвижно восседал сам Харрингтон, всё в той же безупречно выглаженной форме. Машину вёл молчаливый мужчина в штатском, чьё лицо Мэгги так и не разглядела как следует.

Она понимала, что они давно покинули пределы Нью-Йорка, и от этого понимания страх внутри неё разрастался с каждой оставленной позади милей, подкатывая к горлу вязким комом. Она не знала, куда её везут. Не знала, будет ли искать её кто-нибудь из знакомых или коллег. Однако даже в эти тяжкие мгновения Мэгги всё равно думала об Элис. Молилась про себя, чтобы там, в подземелье под галереей на Пятой авеню, сестра всё ещё была жива, всё ещё дышала, всё ещё ждала спасения.

Когда автомобиль наконец свернул с шоссе на длинную подъездную аллею, небо на востоке только-только начинало сереть, окрашиваясь у самого горизонта в первые робкие оттенки розового и золотого. Лонг-Айленд встречал рассвет тишиной, нарушаемой лишь пением ранних птиц и лёгким шелестом листвы в кронах старых вязов, тянувшихся вдоль дороги плотной стеной. Воздух здесь разительно отличался от городского — свежий, влажный от ночной росы, пропитанный запахом скошенной травы и солоноватостью океана.

Вилла показалась из-за поворота внезапно — огромное трёхэтажное строение в колониальном стиле, с белоснежным фасадом, высокими колоннами у входа и десятками тёмных окон, за которыми пока не угадывалось ни единого признака жизни. Первые лучи восходящего солнца ложились на белый камень мягким светом, придавая всему поместью обманчивый вид загородной идиллии.

Двое крепких мужчин в тёмных костюмах вывели Мэгги из машины и повели через парадный вход — мимо просторного холла с высоким потолком и массивной хрустальной люстрой, мимо гостиной, откуда доносился слабый запах свежих цветов, — прямиком к изящной винтовой лестнице, ведущей на верхние этажи. Мэгги не запоминала деталей, а охваченное ужасом сознание фиксировало лишь разрозненные обрывки: блеск паркета, тяжёлые портьеры, чей-то портрет в золочёной раме на стене.

Её довели до спальни на третьем этаже, сняли наручники и втолкнули внутрь, тут же заперев дверь снаружи. Комната оказалась просторной и по-настоящему роскошной: широкая кровать под балдахином, застеленная белоснежным бельём из тончайшего льна, туалетный столик с зеркалом в резной раме, мягкие кресла у камина, персидский ковёр, поглощающий звук шагов. Однако при всей этой показной роскоши окна были наглухо закрыты тяжёлыми деревянными ставнями, запертыми на массивные металлические засовы, — ни единого шанса на побег и ни единого просвета, через который можно было бы докричаться до внешнего мира.

Мэгги, дрожа всем телом, опустилась на край кровати и обхватила себя руками. Плакать не было сил. Ощущалось лишь всепоглощающее оцепенение, сковавшее изнутри. Вдруг её взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежала стопка чистой бумаги и несколько авторучек. Она поднялась, взяла лист и ручку и, вернувшись на кровать, начала писать.

Слова приходили сами собой, будто давно копились где-то глубоко внутри, дожидаясь этой самой минуты. Мэгги писала об их с Элис детстве в маленьком доме в штате Мэн, о старой яблоне у крыльца и скрипучих качелях, о бесконечных детских ссорах и о том, с каким отчаянием она годами пыталась удержать младшую сестру от очередной глупости, от очередного безрассудного шага в пропасть. Впервые за долгие годы она позволила себе признаться на бумаге в том, что никогда, ни на секунду, не переставала любить Элис — несмотря на всю ложь, недомолвки и попытки отгородиться. Она просила прощения за собственную строгость, за все нравоучения, которые сестра, должно быть, ненавидела всей душой, и писала, что всё ещё надеется — вопреки всему, вопреки этой запертой комнате и наглухо заколоченным ставням — однажды снова обнять её: живую, настоящую и прощённую заранее за любые ошибки.

Слёзы закапали на бумагу, размывая чернила расползающимися пятнами, но Мэгги не останавливалась. В последних строках она сообщила, что находится на вилле Роберта Харрингтона где-то на Лонг-Айленде и честно призналась, что не знает, удастся ли ей выбраться отсюда живой. А если не удастся, просила Элис позаботиться об их стареющих родителях и беречь их так же крепко, как сама Мэгги всю жизнь пыталась беречь непутёвую младшую сестру.

Закончив, она сложила лист пополам и спрятала его под тумбочку у самой стены — туда, где его вряд ли бы сразу заметили. По щеке беззвучно скатилась очередная тёплая слезинка.

Дверь спальни открылась спустя, как показалось Мэгги, целую вечность томительного ожидания. На пороге стоял Харрингтон — всё в том же кителе и наглаженной рубашке с расстёгнутым воротом. В его обычно ледяных и невозмутимых глазах теперь горел огонёк возбуждения.

— Не бойся, — ласково произнёс он, шагая к кровати, — я не причиню тебе вреда, если будешь вести себя разумно.

Он схватил её за плечи прежде, чем Мэгги успела увернуться, и потянул к себе, стягивая с её плеч чёрное пальто одним резким движением. Платок соскользнул с её головы, и каштановые волосы рассыпались по плечам.

— Пожалуйста, не надо! — выдохнула Мэгги, отчаянно пытаясь вырваться из его цепкой хватки. — Я… я ещё никогда не была с мужчиной. Я девственница, слышите? Я верю в Бога, и я всегда мечтала, что впервые это случится только с любимым мужем, с человеком, которого я…

— Как трогательно, — рассмеялся Харрингтон и в следующую секунду с треском разорвал ткань её платья у самого ворота.

Именно в этот момент из внутреннего кармана его расстёгнутого кителя выскользнул небольшой стеклянный ингалятор и беззвучно канул в складки сбившегося покрывала. Харрингтон, поглощённый нечеловеческим возбуждением, этого падения даже не заметил. Мэгги зажмурилась, чувствуя, как невыносимый стыд захлёстывает её с головой. Не в состоянии больше сопротивляться и понимая, что силы не равны, она замерла, позволив ему стянуть с неё остатки одежды.