— Пойду смою с себя городскую пыль, прежде чем перейти к более… греховному занятию, — произнёс он с издевательской ухмылкой, оправляя рубашку. — Это ведь по-божески, мисс Салливан, не правда ли?

Дверь в смежную ванную комнату закрылась. Спустя мгновение послышался шум льющейся воды.

Мэгги, всё ещё дрожа, села на кровати, судорожно прикрывая обнажённое тело покрывалом. Поблёскивающий предмет, застрявший в складках смятой ткани, тут же привлёк её взгляд. Ингалятор. Она подняла его дрожащими пальцами, разглядывая крохотный стеклянный флакон. Сначала с недоумением. Затем — с обжигающей сознание ясностью. Астма. У него астма. Настоящая, тяжёлая, судя по тому, что лекарство он прячет даже в карманах рабочей формы.

Мэгги поднялась с кровати и, не давая себе времени на раздумья, торопливо проверила ближайшую тумбочку. Внутри, среди прочих мелочей, обнаружилось ещё три таких же ингалятора — два совсем новых, в нетронутой упаковке, и один явно использованный уже не раз. Она открыла вторую тумбочку у противоположной стороны кровати и нашла там ещё два.

По телу Мэгги прошла пронизывающая до костей дрожь. Она подняла взгляд к потолку, сложила руки у груди и, едва шевеля губами, прошептала короткую молитву, прося у Бога прощения за то, что собиралась сделать. После, не позволяя себе больше медлить, бросилась к массивному комоду у стены, распахнула верхний ящик, вернулась к обеим тумбочкам и лихорадочными движениями собрала все найденные ингаляторы. Она сложила их в ящик комода, захлопнула его и повернула торчавший в замке маленький ключ, а затем, метнувшись обратно, зашвырнула ключ в непроглядную темноту под широкой кроватью.

Плеск воды в ванной комнате постепенно стихал.

Мэгги ринулась к своей сумочке, брошенной у кресла, торопливо выудила оттуда компактную пудреницу и высыпала себе на дрожащие ладони изрядную порцию тонкой и невесомой пудры.

Наконец она подошла к двери ванной комнаты и замерла в ожидании. Сердце колотилось так яростно, что ей казалось, будто сам воздух вокруг вибрирует от этих ударов. Из-за двери донёсся беззаботный свист — Харрингтон напевал себе под нос какую-то старую мелодию — свист человека, абсолютно уверенного в собственной безнаказанности и в беспрекословном контроле над сложившейся ситуацией.

Дверь распахнулась. Мэгги, не давая себе ни секунды на сомнение, резко подалась вперёд и с силой швырнула горсть пудры прямо ему в лицо, одновременно дунув на собственные ладони, чтобы разметать облако как можно шире. Харрингтон отшатнулся, ошеломлённо моргая. Оба одновременно закашлялись. Мэгги — коротко и отрывисто. Харрингтон — глубоко и надрывно. Её кашель быстро отступил, стоило лишь отвернуться и глубоко вдохнуть чистого воздуха. Его же кашель, напротив, только усугублялся, перерастая в нечто куда более пугающее — хриплые и свистящие вдохи, лезвием бритвы проходящиеся по лёгким. Харрингтон убрал Мэгги с дороги одним толчком — насколько резким, что она отлетела к стене, чудом удержавшись на ногах, — и бросился к ближайшей тумбочке. Он распахнул все ящики разом — пусто. Метнулся ко второй, у противоположной стороны кровати, и одним движением перевернул тумбочку — тоже пусто.

— Ах ты дрянь!.. — рявкнул Харрингтон, буравя Мэгги налившимися кровью глазами. — Где?.. Верни, сука!

Он неспешно сел на край кровати, ни на миг не убирая обеих рук от собственного горла. Кашель не отпускал. С каждой секундой он становился всё мучительнее и безнадёжнее. Харрингтон рухнул на смятую простыню, содрогаясь всем телом, и его голос, ещё недавно казавшийся таким ледяным и уверенным, теперь срывался в жалкое блеяние:

— Прошу тебя… верни лекарство… Я отпущу… слышишь? Отпущу тебя домой, целую и невредимую… Только верни…

— Где Элис? — холодно спросила Мэгги, не шелохнувшись ни на дюйм и глядя на него сверху вниз с невозмутимым спокойствием. — Где моя сестра, Харрингтон?

— Не… — он опять зашёлся хриплым кашлем, — не знаю точно… но сегодня вечером она была совсем рядом с тобой… В галерее на Пятой авеню… в подвале… Прошу, верни лекарство, я…

Он снова разразился потоком грязных ругательств, попытался подняться, но тут же рухнул прямо у ног Мэгги. Его лицо сделалось ярко-багровым, вены на шее вздулись пульсирующими жгутами, а затем, буквально на глазах, багрянец стремительно уступил место восковой бледности.

Мэгги беззвучно наблюдала за происходящим, чувствуя, как по щекам катятся горячие слёзы.

— Прощайте, — прошептала она. — Господи, прости меня…

Харрингтон дёрнулся в последней судорожной попытке вдохнуть. И затих навсегда.

Мэгги медленно переступила через неподвижное тело, опустилась на колени прямо на полу спальни и, содрогаясь от рыданий, вырывавшихся из самой глубины груди, начала неистово молиться — шёпотом, торопливо, путаясь в словах, которые сами собой всплывали из далёкого детства, из воскресных служб в маленькой церкви города Уотервилл.

Мэгги сидела на полу, обхватив колени руками и глядя перед собой заплаканными глазами на стену спальни, не решаясь обернуться. Наконец, собрав последние остатки воли, она медленно повернула голову.

Харрингтон лежал у самого края кровати, свернувшись в позе эмбриона. Его лицо было мертвецки-бледным, а стеклянные глаза смотрели в никуда. Мэгги почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, и, зажимая рот ладонью, стремительно отвернулась. Собравшись с духом и стараясь больше не смотреть на тело, она проскочила в ванную комнату и дрожащими пальцами обыскала китель, совсем недавно принадлежавший ещё живому Харрингтону. В одном из внутренних карманов нашёлся маленький металлический ключ. С ним она поспешила к двери спальни, отворила замок и, не тратя времени на то, чтобы прикрыть наготу, выбежала в безмолвный коридор.

Спускаясь по изящной винтовой лестнице, Мэгги наконец смогла разглядеть просторный холл виллы как следует: высокие окна, задрапированные тяжёлыми портьерами, антикварные часы у стены, мраморный пол, отражавший первые лучи рассветного солнца, пробивавшегося сквозь щели неплотно закрытых ставен. Её взгляд лихорадочно метался по гостиной в поисках одного-единственного предмета — и наконец нашёл его на маленьком столике в углу: чёрный телефонный аппарат.

Мэгги бросилась к нему, схватила трубку и, с бешено колотящимся сердцем, набрала номер, который на свёрнутом во много раз листе бумаги написал тот мужчина из галереи «Эшкрофт». Гудки тянулись мучительно долго. Один. Второй. Третий.

— Федеральное бюро на связи, говорите, — в трубке раздался неожиданно бодрый для раннего часа мужской голос.

— Меня зовут Маргарет Салливан, — заговорила Мэгги, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, несмотря на всё пережитое. — Я журналист «Метрополитан Таймс». Под картинной галереей «Эшкрофт» на Пятой авеню в Манхэттене вот уже несколько месяцев удерживают десятки похищенных девушек — насильно, в подпольном борделе. Всей этой сетью управляет человек по фамилии Грэйсон. Шеф полиции Нью-Йорка Роберт Харрингтон был его сообщником — был, потому что он только что скончался прямо здесь, на своей вилле на Лонг-Айленде. Среди пленниц моя родная сестра, Элис Салливан. Пожалуйста, вышлите людей немедленно, у вас очень мало времени…

— Мисс, повторите адрес виллы, — перебил голос на другом конце провода, — и назовите ваше точное…

Договорить он не успел. Снаружи, за высокими окнами гостиной, послышался отчётливый визг тормозов подъехавшего автомобиля. Мэгги замерла, её сердце на мгновение остановилось, а затем застучало с удвоенной силой. Вскоре входная дверь распахнулась, и в холл ворвались те самые двое охранников, которые вели её в спальню пару часов назад.

Трубка выскользнула из ослабевших пальцев Мэгги и закачалась на длинном витом шнуре, глухо ударяясь о край столика. Из неё всё ещё доносился приглушённый голос дежурного, задающего один вопрос за другим. Мэгги подняла голову, выпрямилась во весь рост посреди холла — обнажённая, с растрёпанными волосами и заплаканным, но неожиданно спокойным лицом — и широко раскинула руки в стороны, словно бросая вызов обоим мужчинам разом.