Она садится на край кровати, включает свет и звонит Лакейше Стоун. Сейчас субботний вечер, и она ожидает, что ее звонок попадет на голосовую почту. Возможно, в длинном доме будут танцы или, что более вероятно, Кейша и ее друзья будут пить в местном баре. Холли радуется, когда Кейша отвечает.

— Привет, это Холли. У меня есть еще один небольшой вопрос.

— Задавайте, сколько пожелаете, — говорит Кейша. — Я в прачечной кемпинга, смотрю, как сушилка с полотенцами крутится туда-сюда.

«Почему такая красивая молодая женщина, как ты, занимается стиркой в субботний вечер» — вопрос, который Холли не задает. Она спрашивает:

— Не знаете, была ли у Эллен Краслоу машина?

Сейчас Кейша ответит, что она не знает или не может вспомнить, но Кейша удивляет ее.

— Не было. Помню, как она говорила, что у нее есть водительские права штата Джорджия, но они были просрочены, а это был чертовски верный способ нарваться на неприятности, если тебя остановят. Водить, будучи черным. Как Малик Даттон. Она хотела получить их здесь, но всё время откладывала. Потому что в ДТС[76] всегда было полно народу, говорила она. Она ездила на автобусе на работу и обратно. Это помогло?

— Возможно, — говорит Холли. — Спасибо. Не буду мешать наблюдать за полотенцами...

— А, еще что-то, — говорит Кейша.

— Что?

— Иногда, когда погода была хорошей, она пропускала автобус и шла к Норбанку, который находится недалеко от ее дома.

Холли нахмуривается.

— Я не...

— Там можно арендовать велосипеды, — говорит Кейша. — Перед входом стоит их ряд. Вы просто выбираете нужный и платите кредитной картой.

6

Холли заканчивает молитву, но теперь чисто механически. Ее мысли заняты делом. Если что-то не даст ей уснуть этой ночью, то это будет именно это, а не мысли о миллионах Шарлотты. В ее голове возникает Дирфилд-парк, с одной стороны которого находится Ридж-роуд, а с другой — Ред-Бэнк-авеню. Она думает о "Колокольне", заброшенной ремонтной автомастерской и "Дэри Уип". Она думает: местоположение, местоположение, местоположение. И ей приходит в голову, что ни у кого из них не было автомобиля.

Ну, у Бонни был, но она не использовала его для поездок на работу и обратно. Она ездила на велосипеде. И Эллен тоже ездила на велосипеде, когда не ездила на автобусе. А у Пита Стайнмана был скейтборд.

Лежа в темноте и сложив руки на животе, Холли задает себе вопрос, который вызывают эти два сходства. Он и раньше приходил ей в голову, но только как гипотетическое предположение. Теперь он начинает казаться более практичным. Бонни, Пит, Эллен — это лишь те, о которых она знает, или есть еще?

1

Барбара стоит у дома на Ридж-роуд, 70, одного из небольших викторианских домов на плавно спускающейся улице. Температура упала на тридцать градусов с того дня, как она увидела профессора Харриса, моющего то, что он (весьма высокопарно) называл своей колесницей, и сегодня её красная зимняя экипировка — пальто, шарф, шапка — является необходимостью, а не криком моды. Она вновь держит в руках папку со стихами и до смерти боится.

Женщина в том доме — её кумир, по мнению Барбары, величайший американский поэт последних шестидесяти лет. Она даже была знакома с Т.С. Элиотом[77]. Переписывалась с Эзрой Паундом[78], когда тот находился в больнице Святой Елизаветы для душевнобольных преступников. Барбара Робинсон — просто ребёнок, который ничего не опубликовал, кроме нескольких скучных (и, без сомнения, банальных) редакционных статей в школьной газете.

Что она здесь делает? Как она посмела?

По словам Эмили Харрис, стихотворение Барбары, которое она прочла, было очень сильным: мощная смесь страха и ненависти в девятнадцати строках. Она даже предложила пару правок, которые показались удачными, но Эмили Харрис не написала "Встык" или "Сердечную улицу". Эмили Харрис написала две книги литературной критики, опубликованные в университетской прессе. Барбара проверила в Интернете.

Сегодня утром, когда она уже потеряла надежду, что получит ответ, ей пришло электронное письмо от Оливии Кингсбери.

Письмо было подписано Оливией.

Барбара напоминает себе, что её пригласили, и это что-то значит, но вдруг она выставит себя на посмешище? Вдруг она не сможет даже рта раскрыть, а будет только таращиться, как полная тупица? Слава Богу, она не сказала ни родителям, ни Джерому, куда идет сегодня днем. Слава Богу, она не сказала нико...

Дверь дома на Ридж-роуд, 70, открывается, и из него выходит невероятно старая женщина, закутанная в меховую шубу до щиколоток и опирающаяся на две трости.

— Девушка, вы так и будете там стоять? Проходите, проходите. Я не переношу холода.

Не чувствуя своего тела и словно наблюдая за собой со стороны, Барбара подходит к крыльцу и поднимается по ступенькам. Оливия Кингсбери протягивает хрупкую руку.

— Осторожнее, девушка, осторожнее. Не сжимайте.

Барбара едва касается пальцев старой поэтессы, думая одновременно о чем-то абсурдно грандиозном и очень простом: «Я прикасаюсь к величию».

Они заходят в дом и идут по короткому, отделанному деревом коридору. По пути Оливия поглаживает свою огромную меховую шубу.

— Фейк, фейк.

— Фейк? — говорит Барбара, чувствуя себя глупо.

— Искусственный мех, — говорит Оливия. — Подарок от моего внука. Поможете мне снять ее?

Барбара снимает шубу с плеч старой поэтессы и перекидывает ее через руку. Она крепко держит ее, не желая, чтобы она соскользнула и упала на пол.

Гостиная небольшая, обставлена стульями с прямыми спинками и диваном, стоящим перед телевизором с самым большим экраном, который Барбара когда-либо видела в жизни. Она как-то не ожидала увидеть телевизор в доме поэтессы.

— Положите ее на стул, пожалуйста, — говорит Оливия. — Ваши вещи тоже. Мари их уберет. Она — моя девочка Пятница[79]. Что вполне уместно, ведь сегодня пятница. Садитесь на диван, пожалуйста. Со стульев мне легче вставать. Вы — Барбара. Та, о которой мне написала Эмили. Рада познакомиться с вами. Вы привиты?

— Эм, да. Джонсон и Джонсон.

— Хорошо. У меня — Модерна. Садитесь, садитесь.

Всё еще не чувствуя своего тела, Барбара снимает верхнюю одежду и кладет её на стул, который уже почти весь поглощен невероятной шубой. Ей трудно поверить, как такая миниатюрная женщина может носить ее, не сломившись под ее весом.

— Большое спасибо за то, что уделили мне свое время, миссис Кингсбери. Я обожаю ваше творчество, оно...

Оливия поднимает одну из своих рук.

— Не надо восторженных реплик, Барбара. В этой комнате мы равны.

«Ага, можно подумать», — думает Барбара и улыбается абсурдности этой идеи.

— Да, — говорит Оливия. — Да. В этой комнате мы можем вести плодотворные дискуссии, а можем и не вести, но если мы их ведем, то только как равные. Ты будешь называть меня Оливией. Возможно, поначалу тебе будет трудно, но ты привыкнешь. И можешь снять маску. Если я подхвачу эту ужасную болезнь, несмотря на все прививки, и умру, я доживу до глубокой старости.

Барбара поступает так, как ей сказали. На столике рядом со стулом Оливии находится кнопка. Она нажимает её, и в глубине дома раздается звуковой сигнал.

— Мы выпьем чая и познакомимся поближе.