Как Шарлотте удалось это проделать? Произошло ли это потому, что Холли была так убита горем из-за кончины Билла Ходжеса и в то же время так увлечена расследованиями? Потому ли, что она доверяла своей матери? Ответ "да" — на все три вопроса, но тем не менее...

— Я видела бумаги, — шепчет она. — Пару раз я даже видела ведомости активов. Генри помог ей обмануть меня. Так оно и было.

Хотя Генри, ныне находящийся в глубокой деменции, уже ничего не сможет ей сказать и объяснить.

Она перезванивает Эмерсону.

— О какой сумме идет речь, мистер Эмерсон? — На этот вопрос Эмерсон обязан ответить, потому что то, что было у Шарлотты, теперь принадлежит ей.

— С учетом ее банковского счета и текущей стоимости ее портфеля акций, — говорит Дэвид Эмерсон, — я оценил бы ваше наследство в чуть более шести миллионов долларов. Если вы переживете Генри Сируа, будет еще три миллиона.

— И оно никогда не было потеряно? Никогда не было украдено инвестиционным специалистом, у которого была доверенность от моей матери и дяди?

— Нет. Не знаю, откуда у вас такая информация, но...

С грозным рычанием, совсем не похожим на ее обычный мягкий голос, Холли говорит:

— Потому что она мне об этом рассказала.

1

Пришло время Рождества, и по всей Ридж-роуд местные жители отмечают его со вкусом и в сдержанной манере. Здесь нет светящихся Санта-Клаусов, оленей на крыше или картин волхвов на лужайке, благоговейно смотрящих на Младенца Иисуса. Здесь определенно нет домов, украшенных таким количеством мигающих огней, словно это казино. Подобная безвкусица больше подходит другим районам города, но не респектабельным и благородным домам на Викториан-роу между колледжем и Дирфилд-парком. Здесь в окнах горят электрические свечи, дверные столбы украшены спиралями из ели и остролиста, а у некоторых на лужайках стоят небольшие рождественские елочки, усыпанные крошечными белыми лампочками. Они выключаются по таймеру, в девять вечера, как предписывает Ассоциация соседей[33].

Ни на лужайке, ни на фасаде бело-коричневого викторианского дома на Ридж-Роуд, 93, нет никаких украшений; в этом году ни Родди, ни Эм Харрис не чувствовали себя достаточно бодрыми, чтобы повесить их, даже венок на двери или большой красный бант, который обычно висит на их почтовом ящике. Родди находится в лучшей форме, чем Эм, но его артрит всегда усиливается с приходом холодов, и теперь, когда во второй половине дня температура опускается ниже нуля, он приходит в ужас от мысли о том, что поскользнётся на ледяной поверхности. Старые кости хрупки.

Эмили Харрис совсем не в порядке. Теперь ей действительно нужна инвалидная коляска, которая обычно является частью их стратегии похищений. Ее радикулит не дает покоя. И всё же есть свет в конце туннеля. Облегчение уже близко.

В их доме есть столовая (столовые есть во всех викторианских домах на Ридж-роуд), но они пользуются ею только в тех случаях, когда у них бывают гости, а по мере того, как они стареют, такие случаи становятся всё более редкими. Когда их в доме только двое, они принимают пищу на кухне. Столовая будет задействована, если они устроят традиционную рождественскую встречу для студентов семинара Родди и ребят из писательской мастерской, но это случится только в том случае, если им станет лучше.

«Нам станет лучше», — думает она. – «Уж точно к следующей неделе, а возможно, уже завтра».

Из-за постоянной боли у нее нет аппетита, но аромат, доносящийся из духовки, вызывает крохотный укол голода в ее желудке. Так чудесно его ощущать. Голод — признак здоровья. Как жаль, что девчонка Краслоу была слишком глупа, чтобы осознать это. У мальчишки Стайнмана такой проблемы точно не было. Как только он преодолел первоначальное отвращение, он ел, как... ну, как растущий организм, каковым являлся.

Кухонный уголок скромен, но Родди украсил стол-барабан, выходящий на задний двор, хорошей льняной скатертью и поставил на него фарфорую посуду «Веджвуд», бокалы для вина «Люксион» на две персоны и их серебро. Всё сверкает. Эм жаль, что ей не хватает сил насладиться этим.

Она в своем лучшем дневном платье. Ей составило огромного труда его надеть, но она справилась. Когда Родди входит с графином, он одет в свой лучший костюм. Она с грустью отмечает, что тот немного обвис. Оба они похудели. Что, наверное, лучше, чем растолстеть. Необязательно быть врачом, чтобы знать, что жирные люди редко доживают до старости; достаточно посмотреть на коллег их возраста, которые у них еще остались. Некоторые из них будут на их рождественской вечеринке 23-го числа, если они будут в состоянии ее устроить.

Родди наклоняется и целует ее в висок.

— Как ты, моя любовь?

— Потихоньку, — говорит она и сжимает его руку... но слегка, из-за его артрита.

— Ужин будет в мгновение ока, — говорит он. — А пока давай выпьем.

Он наливает им в бокалы вино из графина, стараясь не пролить. Полбокала для него, полбокала для нее. Они поднимают их в скрюченных руках, которые когда-то, когда Ричард Никсон был президентом[34], были молодыми и гибкими. Они чокаются, издавая очаровательный звон.

— За здоровье, — говорит он.

— За здоровье, — соглашается она.

Их взгляды встречаются над бокалами — его голубые глаза, ее еще более голубые, — и затем они пьют. Первый глоток, как всегда, заставляет ее вздрогнуть. Именно соленый вкус лежит в основе прозрачности вина «Мондави» 2012 года. Затем она допивает, с удовольствием ощущая тепло в щеках и пальцах рук. Даже в пальчиках ног! Прилив жизненных сил слаб, как и ее чувство голода, но неоспорим и желанен.

— Еще?

— А осталось?

— Более чем.

— Тогда я буду. Чуть-чуть.

Он снова наливает. Они пьют. В этот раз Эм почти не замечает соленый привкус.

— Ты голодна, дорогая?

— Немного, — отвечает она.

— Тогда шеф-повар Родни сейчас закончит готовить и подаст. Оставь место для десерта. — Он подмигивает ей, и она не может удержаться от смеха.

Старый плут!

Смесь из брокколи и моркови дымится. Картофельное пюре (подходящее для старых зубов) подогревается. Родди растапливает масло на сковороде (он всегда использует слишком много масла, но никто из них двоих не умрет молодым), затем наклоняет к сковородке тарелку с нарезанным луком и начинает жарить его. Запах божественный, и ее чувство голода становится сильнее. Пока он помешивает лук, поворачивая его так, чтобы он сначала стал прозрачным, а затем слегка подрумянился, он поет "Хорошенькие ангельские глазки"[35], песню из далекого прошлого.

Она вспоминает вечеринки с пластинками, когда училась в старших классах, парней в спортивных костюмах и девушек в платьях. Она вспоминает, как они танцевали под песни «Трясись» (Ди Ди Шарп), «Бристольский топот» («Давелс»), «Ватуси» («Каннибал и охотники за головами»). Название группы, которое сегодня сочли бы политически некорректным, думает она.

Родди ставит тарелки на стол и подает: овощи, картофель и из духовки главное блюдо: трехфунтовое жаркое, приготовленное до идеального состояния. Он показывает ей жаркое, кипящее в собственном соку (и нескольких травах, фирменное блюдо Родди), и она аплодирует.

Он нарезает печень ломтиками, украшает их жареным луком и подает тарелки на стол. Теперь Эм чувствует, что в ней проснулся волчий аппетит. Сначала они едят молча, но по мере того, как их желудки наполняются, они говорят, как обычно, о былых временах и о тех, кто ушел из жизни. Список удлиняется каждый год.

— Еще? — спрашивает он. Они съели изрядную порцию жаркого, но осталось еще много.

— Не могу, — говорит она. — О, боже мой, Родни, на этот раз ты превзошёл сам себя.