Под столом для ленточной пилы нет опилок. За ним стоит механизм, который он никогда раньше не видел: большой, желтый и квадратный, размером почти с промышленную установку отопления, вентиляции и кондиционирования. Хорхе решает, что это она и есть, потому что через одну обшитую панелями стену проходит резиновый шланг, но он никогда не видел ничего подобного. Если там и есть торговая марка, то она находится на той стороне, которую он не видит.

Он оглядывает клетку, и увиденное пугает его. Дело не столько в бутылках с водой «Дасани», стоящих на ящике из-под апельсинов, служащем столом. Дело в синей пластиковой кабинке, прижатой к углу под покатым потолком. Это Порта-Джон, которым пользуются инвалиды, когда они еще могут встать с постели, но не могут дойти до ближайшего туалета.

Хорхе чувствует, что еще не в состоянии встать, поэтому подползает к нему и поднимает крышку. Он видит голубую воду в чаше и чувствует запах дезинфицирующего средства, настолько сильный, что у него снова начинают слезиться глаза. Он закрывает крышку и ползком на коленях возвращается к матрасу. Даже в своем нынешнем дурном состоянии он знает, что означает стоящий здесь Порта-Джон: кто-то намерен держать его тут некоторое время. Его похитили. Не картели, как в его романе "Каталепсия", и даже не в Мексике или Колумбии. Каким бы безумием это ни казалось, но он был похищен парочкой пожилых профессоров, одна из которых была его коллегой. И если это их подвал, он недалеко от своего собственного дома, где Фредди, вероятно, читает в гостиной и пьет чашечку...

Но нет. Фредди больше нет, по крайней мере, на данный момент. Ушел после последней ссоры, в своем обычном раздражении.

Он рассматривает перекрещивающиеся прутья. Они стальные и аккуратно приварены. Судя по всему, это было сделано прямо в этой мастерской. Тут точно нет магазина, где можно купить тюремные клетки, но решетки выглядят достаточно прочными и крепкими. Он хватает одну из них обеими руками и трясет. Без шансов.

Он смотрит на потолок и видит белые панели с маленькими отверстиями. Звукоизоляция. Он видит и еще кое-что: стеклянный глаз, смотрящий вниз. Хорхе поворачивает свое лицо к нему.

— Есть кто-нибудь? Чего вы хотите?

Нет ответа. Он думает покричать, чтобы его выпустили, но что бы это дало? Посадить кого-то в подвальную клетку (это, должно быть, подвал) с ведром для рвоты и Порта-Джоном, чтобы затем сбежать вниз по лестнице по первому крику со словами: "Простите, простите, произошла чудовищная ошибка"?

Ему нужно в туалет, аж зубы сводит. Он поднимается на ноги, держась за прутья. Еще один приступ боли пронзает его голову, но не такой сильный, как тот, что он почувствовал, приходя в сознание. Он ковыляет к Порта-Джону, поднимает крышку, расстегивает ширинку и пытается писать. Сначала не получается, как бы остра ни была нужда. Хорхе всегда любил осуществлять туалетные процедуры в полном одиночестве, избегал общественных писсуаров на бейсбольных матчах, и не может не думать о том стеклянном глазе, уставившимся на него. Он повернут спиной, и это немного помогает, но недостаточно. Он считает, сколько дней осталось в этом месяце, затем сколько дней осталось до Рождества, старого доброго feliz navidad[6], и это срабатывает. Он мочится почти целую минуту, затем хватает одну из бутылочек Дасани. Он делает первый глоток, сплевывает его, затем глотает остальное.

Он возвращается к прутьям и осматривает длинную комнату: пустую половину сразу за клеткой, лестницу, затем мастерскую. Его взгляд постоянно обращается к ленточной пиле и торцовочной пиле. Наверное, это не самые приятные инструменты для пленника, но трудно не смотреть на них. Трудно не думать о пронзительном визге, который издает такая ленточная пила, когда режет сосну или кедр: РРРРУУУУ.

Он вспоминает свою пробежку в туманной мороси. Вспоминает Эмили и ее мужа. Вспоминает, как они обманули его и затем укололи чем-то. После этого была только чернота, пока он не очнулся здесь.

Почему? Зачем они это сделали?

— Хотите поговорить? — он кричит в стеклянный глаз. — Я готов. Просто скажите, чего вы хотите!

Опять нет ответа. В комнате царит гробовая тишина, кроме шарканья его ног и дзынь-дзынь обручального кольца, которое он носит. Не его кольца; они с Фредди не женаты. По крайней мере, пока, а может быть, и никогда, судя по тому, как обстоят дела. Хорхе снял кольцо с пальца своего отца в больнице, через несколько минут после смерти папочки. С тех пор он его носит.

Сколько времени он здесь? Он смотрит на свои часы, но это бесполезно; они заводные, еще одна вещь, которую он взял на память, когда умер его отец, и они остановились на часе пятнадцати. Дня или ночи, он не знает. И он не помнит, когда он в последний раз их заводил.

Харрисы. Эмили и Рональд. Или Роберт? Он их знает, и это как-то зловеще, не так ли?

Это может быть зловеще, говорит себе он.

Поскольку в звуконепроницаемой комнате нет смысла кричать или вопить, что только вернет головную боль, он садится на матрас и начинает ждать, когда что-то произойдет. Когда кто-то придет и объяснит, что за хрень творится.

5

То вещество, которое они ему вкололи, видимо, всё еще плавает в его голове, потому что Хорхе погружается в полудрему, опустив голову, и слюна стекает с уголка его рта. Некоторое время спустя — всё еще в час пятнадцать по часам его папочки — наверху открывается дверь, и кто-то начинает спускаться по лестнице. Хорхе поднимает голову (испытав еще один приступ боли, но уже не такой сильный) и видит черные туфли на плоской подошве, носки до щиколотки, аккуратные коричневые брюки, затем фартук в цветочек. Это Эмили Харрис. С подносом.

Хорхе встает:

— Что здесь происходит?

Она не отвечает, только ставит поднос примерно в двух футах от клетки. На нем пухлый коричневый пакетик, воткнутый в верхнюю часть большого пластикового стакана для кофе, который берут в долгую поездку. Рядом с ним стоит тарелка, на которой лежит что-то отвратительное: кусок темно-красного мяса, плавающий в еще более темно-красной жидкости. От одного только взгляда на это Хорхе чувствует тошноту.

— Если вы думаете, что я буду это есть, Эмили, вы заблуждаетесь.

Она ничего не говорит, только берет метлу и толкает поднос по бетонному полу. Внизу клетки есть откидная створка (они всё это заранее продумали, думает Хорхе). Стакан для кофе опрокидывается, когда он ударяется о верхнюю часть створки, высота которой составляет всего четыре дюйма или около того, и поднос проходит через нее. Створка захлопывается, когда она тянет метлу назад. Мясо, плавающее в луже крови, похоже на сырую печень. Эмили Харрис выпрямляется, кладет метлу обратно, поворачивается... и улыбается ему. Как будто они на какой-то чертовой коктейльной вечеринке или еще где.

— Я не буду это есть, — повторяет Хорхе.

— Будешь, — говорит она.

С этими словами она возвращается наверх. Он слышит, как закрывается дверь, а затем раздается щелчок, вероятно, это задвижка.

Взгляд на сырую печень снова вызывает у Хорхе чувство тошноты, но он вынимает пакетик из стакана. Это нечто под названием Ка’Чава. Согласно этикетке, порошок внутри представляет собой «напиток, богатый питательными веществами, который подпитывает ваши приключения».

Хорхе чувствует, что ему хватило приключений за последнее время на всю жизнь. Он кладет пакетик обратно в стакан и садится на матрас. Отодвигает поднос в сторону, не глядя на него. Закрывает глаза.

6

Он дремлет, просыпается, снова дремлет, а затем окончательно просыпается. Головная боль почти прошла, и желудок успокоился. Он заводит папины часы и устанавливает их на полдень. Или, может, на полночь. Неважно; по крайней мере, он может отслеживать, как долго он здесь. В конце концов, кто-то — возможно, мужская половина этой сумасшедшей команды профессоров — объяснит ему, почему он здесь и что ему нужно сделать, чтобы выбраться. Хорхе предполагает, что всё это лишено какого-либо смысла, поскольку эти двое — явно чокнутые. Многие профессора чокнутые, он работал в достаточном количестве школ, чтобы узнать это, но Харрисы однозначно выводят это на совершенно новый уровень.