— Ваша мать настояла, чтобы я взял их на хранение, прежде чем она попала в больницу, — говорит Эмерсон. — Немного необычно, но такова была ее воля. Теперь они ваши или будут, как только завещание Шарлотты будет подтверждено. Он вручает ей лист бумаги. — Вот инвентарь.

Она мельком взглядывает на него. Шарлотта подписала, Эмерсон подписал, и Андреа Старк — чья должность, видимо, профессиональный свидетель — тоже подписала. Холли снова смотрит на фотографии и касается двух из них.

— Это свадебное кольцо моей матери, а это ее помолвочное кольцо, которое она почти никогда не носила, но я не узнаю остальных драгоценностей.

— Кажется, она была настоящей коллекционершей, — говорит Эмерсон. Он звучит немного неприятно, но не так уж сильно. Смерть раскрывает тайны. Конечно, он это знает. Он, как говорится, собаку съел в этом деле.

— Но... — Холли смотрит на него. Она думала — надеялась на это, — что она готова к этой встрече, даже к осмотру дома своей покойной матери и гостевой комнаты, превратившейся в музей, но к этому? Нет. — Это драгоценности или бижутерия?

— Чтобы определить стоимость, вам придется провести его оценку, — говорит Эмерсон. Он медлит, а затем добавляет что-то менее юридическое. — Но на взгляд Андреа, это не бижутерия.

Холли не отвечает. «Всё это выходит за пределы обмана», — думает она. – «Может быть, за пределы прощения».

— Я продолжу держать эти вещи в сейфе фирмы, пока завещание не будет утверждено, но этот лист вам следует сохранить. У меня есть копия. — Он имеет в виду инвентарь. Там, должно быть, как минимум три дюжины позиций, и если это настоящие драгоценности, то общая стоимость, наверное... Боже, много. Сто тысяч долларов? Двести тысяч? Пятьсот тысяч?

Под терпеливым наставничеством Билла Ходжеса она приучила свой разум следовать определенным фактам и не вздрагивать, когда они приводят к определенным выводам. Факт номер один: у Шарлотты, судя по всему, были драгоценности на огромную сумму. Факт номер два: Холли никогда не видела свою мать в этих блёсках; даже не знала, что они существуют. Вывод: в какой-то момент после того, как ее мать получила наследство, и, вероятно, после того, как деньги якобы были потеряны, Шарлотта стала тайной собирательницей, как запертый в пещере гоблин из фэнтези-истории.

Холли провожает его до двери. Он смотрит на фарфоровые статуэтки и улыбается.

— Моя жена обожает такие вещи, — говорит он. — Думаю, у нее есть все гномики и феи мира.

— Возьмите несколько для нее, — говорит Холли. «Возьмите их всех».

Эмерсон выглядит встревоженным.

— О, я не могу. Нет. Спасибо, но нет.

— Возьмите хотя бы этого. — Она берет ненавистного Пиноккио и с улыбкой шлепает его по ладони. — Я уверена, что ваша работа оплачена...

— Конечно...

— Но возьмите это от меня. За вашу доброту.

— Если вы настаиваете...

— Да, я настаиваю, — говорит Холли. Увидеть, как забирают этого гадкого маленького длинноносого ублюдка будет лучшим, что с ней случилось с момента, как она приехала в дом 42 на Лили-Корт.

Закрыв дверь и наблюдая в окно, как Эмерсон идет к своей машине, Холли думает: «Ложь. Столько лжи».

Холли возвращается на кухню и собирает копии юридических документов. Чувствуя себя словно во сне — заходит как-то в бар новая миллионерша и т.д. и т.п., — она идет ко второму ящику слева от раковины, где всё еще лежат пакетики, алюминиевая фольга, пищевая пленка, скрутки для пакетов (ее мать никогда их не выбрасывала) и прочая разная мелочь. Она роется там, пока не находит большой пластиковый зажим, и прикрепляет его к бумагам. Затем она берет чашку — на боковой стороне напечатано "ДОМ ТАМ, ГДЕ СЕРДЦЕ" — и возвращается к столу. Ее мать никогда не позволяла курить в доме; Холли делала это в ванной с открытым окном. Теперь она закуривает сигарету, испытывая как остаточное чувство вины, так и озорное удовольствие от непослушания.

Однажды она сидела за столом, очень похожим на этот, в доме своих родителей на Бонд-стрит в Цинциннати, заполняя заявления в колледж: одно в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, другое в Нью-Йоркский университет, третье в Дьюк. Это был выбор ее мечты, стоивший каждого пенни регистрационного сбора. Места вдали от школы «Уолнат-Хиллз», где ее никогда не звали бы Джибба-Джибба. Вдали от матери, отца и дяди Генри тоже.

Ее, конечно, никуда не приняли. Ее оценки были посредственными, а результаты SAT[62] — ужасными, возможно, потому что в тот день, когда она их сдавала, у нее была мигрень вверху и менструальные боли внизу, обусловленные, очевидно, стрессом. Единственное, что ей предложили, было от штата, что неудивительно. Поступить в такой университет было все равно, что выбить питчера в бейсбольной игре. И даже от штата не было предложения о стипендиальной помощи.

«Мы с твоим отцом не можем позволить себе отправить тебя, и ты будешь выплачивать кредит до сорока лет», — сказала Шарлотта. Тогда это, наверное, было правдой. – «И даже если ты вылетишь за неуспеваемость, всё равно будешь должна денег». Подтекст заключался в том, что, конечно же, Холли исключат; университет будет слишком тяжелым испытанием для такого хрупкого ребенка. Разве Шарлотта однажды не нашла Холли, свернувшейся в ванной и отказывающейся идти в школу? И полюбуйтесь, что случилось после того, как она сдала SAT? Пришла домой, устроила истерику, и половину ночи ее рвало!

В итоге Холли оказалась в компании "Mitchell Fine Homes and Estates" и по вечерам посещала занятия в местном колледже. В основном это были курсы по информатике, хотя она добралась и до курсов по английскому. Все шло довольно неплохо — она часто была несчастна, но смирилась с этим, как с родимым пятном или вывернутой стопой, — пока Фрэнк Митчелл-младший, сын босса, не начал беспокоить ее.

— Ага, беспокоил, мать его! — крикнула Холли пустой кухне. — Он меня преследовал! Для секса!

Когда она рассказала матери о том, что происходит в офисе, Шарлотта посоветовала ей отшутиться и отмахнуться. Мужчины есть мужчины, сказала она, они идут по жизни, следуя своим желаниям, и никогда не меняются. Иметь с ними дело не очень приятно, но это часть жизни, нужно принимать и радость, и горе, то, что не может быть излечено, нужно перетерпеть, и так далее, и тому подобное.

«Папа не такой», — сказала Холли, на что ее мать небрежно отмахнулась рукой, как бы говоря: "Конечно, он не такой, и не осмелился бы, и я бы хотела посмотреть, как он попытается". Многое можно передать простым жестом руки, Шарлотте это удалось.

Но Холли не рассказала ей, что она почти сдалась, почти дала пучеглазому сыну шишки то, что он хотел. «Тебя здесь никто не любит», — сказал Митчелл-младший. – «Ты замкнутая и некачественно делаешь свою работу. Без меня ты была бы на улице. Так что насчет вернуть должок, а? Думаю, как только ты попробуешь, тебе понравится».

Они вошли в его кабинет, и Митчелл-младший начал расстегивать ей блузку. Первая пуговица... вторая... третья... а затем она изо всей силы залепила ему пощечину, вложив в нее всё, что у нее было, сбив его очки и вызвав кровь из его губ. Он назвал ее бесполезной сучкой и сказал, что вызовет полицию и ее арестуют за нападение. Собрав в себе смелость, о которой она даже не подозревала, и заговорив холодным и уверенным голосом, совсем не похожим на ее обычный (который был настолько тихим, что людям часто приходилось переспрашивать ее), она сказала ему, что если придет полиция, она скажет им, что он пытался изнасиловать ее. И что-то в его лице — что-то вроде инстинктивной гримасы — сказало ей, что полиция может поверить ее версии событий, потому что Фрэнк-младший уже попадал в неприятности раньше. Неприятности такого рода. В любом случае, на этом все и закончилось. По крайней мере, для него. Но только не для Холли, которая через неделю пришла пораньше и разгромила его кабинет, а затем свернулась калачиком в своей маленькой дрянной каморке, положив голову на стол. Она бы заползла под стол, но там не было места.