«Впервые я увидела труп, когда мне было три года. Это произошло не от голода или стихии, хотя с тех пор я видела и такое. Нет, эту девочку — примерно моего нынешнего возраста — жестоко изнасиловал чиновник, а затем оставил умирать на тропинке перед нашим домом. Она была вся в крови, и сначала никто из нас её не узнал. Пока не прибежал её отец, крича и рыдая, моля звёзды о пощаде. Девочка выжила благодаря маме, но на следующее утро покончила с собой на том же самом месте. Понятия не имею, как я так ярко это помню, но помню».

— Из дневника Новы Тершетты, 9246 год ПЗ

Первая смерть произошла на следующий день после нашей четвёртой иллюзии.

Хоть я и знала, что смерть стажёров во время обучения в академии — не редкость, но не ожидала, что это произойдёт по собственной воле.

Джанетт Роден, стажёрка, которая избила меня до полусмерти в наш последний день серой фазы, была найдена у подножия часовой башни, стоявшей в центре двора, её мозги и внутренности были разбросаны по булыжнику. Сначала мне было трудно поверить, что кто-то мог выбрать такую ужасную смерть, и я даже подумала, что это могли сделать Отарн и Зейд. Но Джанетт была близка с ними, часто заботилась об основных родах. Кроме того, мы все были свидетелями её нервного срыва после иллюзии. Её пришлось вытаскивать из тренировочного центра, она брыкалась и кричала, рвота всё ещё покрывала тренировочную экипировку. Когда её попытались усыпить, она укусила медика за руку. Крики ещё долго эхом разносились после того, как они ушли, звуки были леденящими душу.

Теперь она была мертва. Мы не проводили никаких поминок. Ничего не сделали, чтобы почтить её память. Более того, капитан Зейд предположила, что мы избавились от слабого звена. И снова мне захотелось оторвать ей эту глупую голову. Но мы с Тэлоном оказались в затруднительном положении, ни один из нас не хотел говорить о ссоре несколькими ночами ранее. Да и я всё равно не могла её вынести.

Часто приходила к выводу, что многие не видят того, что вижу я. Они не понимают, насколько опасным и неопределённым было наше будущее. И не ставят под сомнение устоявшиеся методы работы. Они следуют за ними, и иногда я тоже была склонна последовать. Но за знание, если у тебя есть совесть, приходится платить. И, к сожалению, она у меня была.

Сидя на занятиях, когда кровь Жанетт едва остыла, я задавалась вопросом, не является ли это нашей жертвой ради теней. Потеря способности сопереживать — потеря человечности.

Буду ли я когда-нибудь такой же, как капитан Зейд? Её безразличное лицо, которое озаряется только тогда, когда кто-то страдает? Её ненависть ко всему, что она чувствует, меньше, чем она сама? Её желание охотиться на таких мужчин, как Альтаир, над которыми она имела власть?

Нет, у меня была семья. Они бы меня поддержали. Если бы я смогла найти способ спасти их, конечно.

— Стажёр Тершетта, на какой планете мы узнали об использовании дальней связи после её завоевания? — спросил преподаватель, наклонив маску в сторону, глядя на меня. Почему они так часто их носили, я не знала. Но знала, что они любили обращаться ко мне в надежде заставить меня споткнуться.

— Планета 204, также известная как Энвотриста.

— И что же они для этого создали?

— Они использовали какое-то кирпичеподобное устройство, которое позволяло им говорить на расстоянии.

— Что мы создали в ответ на получение этих знаний?

— Мы разработали способ слияния наших теней с технологиями, обучив их воспринимать звуковые волны и передавать подобно телам или пергаменту. Около девятиста лет назад полковник Ленне Ксентофар превратил это в живые проекции собственного тела, которые выглядят очень похоже на карты, создаваемые картографами.

— Верно, — простонал преподаватель, переходя к другому ученику. Но они снова попытаются поймать меня на ошибке. Всегда проверяли меня не только потому, что я была ахатой, но и потому, что у меня хватало наглости быть умной.

Вдруг мои мысли об их ненависти ко мне, их безразличии к Жанетте и полном отсутствии сердца столкнулись. Слились. Образовав один цельный вывод.

Ум был не благословением звёзд. Это было проклятие. Мы стали думать глубже. Нас преследовала реальность, от которой блаженство неведения скрывало других. Мы видели правду, знали, что такое мир, и понимали свою неспособность остановить боль. Интеллект напрямую вёл к страданиям.

Хуже того, люди ожидали от нас большего. Они проявляли меньше снисхождения к ошибкам и отказывались признавать наши ограничения. Когда кто-то, потерпевший десять неудач, едва добился успеха в своей последней попытке, он был выдающимся. Когда же кто-то, добившийся десяти успехов, потерпел неудачу всего один раз, его талант был потрачен впустую. Его всегда воспринимали только как неудачника. Мы рождены для неудач, будь то смерть, истощение или тревога, которая нас мучила. Как и Жанетт, мы бы упали.

Я бы упала.

— Это место занято? — спросил Тэлон, его загорелые щеки покраснели. Я покачала головой, похлопав по стулу рядом с собой. Мы чувствовали себя неловко друг с другом, и за это время у него выработалась привычка сначала спросить, а потом сделать. Хотя ему и не нужно было спрашивать разрешения сесть рядом со мной за ужином, я всё же оценила это.

Однако сегодня был не лучший день для разговоров. Казалось, каждый раз, когда боролась с безнадежностью и чувством поражения, они возвращались с новой силой. Я то верила в себя, то чувствовала совершенно не в своей тарелке.

— Ты в порядке? — спросил Тэлон, нахмурив брови. Он поднял руку, потянулся к моей и остановился над ней. Хотя я и хотела бы положить свою руку себе на колени, не могла. Поэтому, когда его янтарные глаза перевели взгляд на наши руки, знала, что он воспримет это как принятие. И он воспринял.

Его ладонь была тёплой, как дни, которые начинали уступать место невыносимой жаре. Это напомнило мне холодную кожу Альтаира.

Да, я могла бы найти кого-нибудь намного хуже, чем Тэлон.

— Да, я в порядке, — ответила, улыбаясь ему. Он засиял в ответ, сверкая зубами, а уголки глаз прищурились.

На нём была тренировочная кожаная куртка, чёрная с красными вкраплениями. Рубин, цепь, рычащий медведь. Со своего места я могла разглядеть его мускулы, телосложение было настолько внушительным, что казалось, будто он может задушить кого-нибудь в объятиях. Его волосы до плеч были собраны в обычный пучок, обнажая чёткие линии квадратной челюсти. Ресницы и брови были густыми, нос широким, а рот большим. Он был красив. Более чем красив. И был добр. Так почему же я не могла просто принять его привязанность, не задумываясь?

— Ну, я скучал по тебе. Подумал о нашем разговоре и, кажется, лучше понял, что ты хотела сказать. Знаю, что если бы у меня не было магии, я бы тоже хотел, чтобы моя семья боролась за меня, — в каждом слове чувствовалась искренность, его честность обжигала мои легкие, словно пузыри, пока я затаила дыхание. «Но» должно было последовать «но». — Но я думаю, ты так зацикливаешься на своей семье, что не видишь собственный потенциал. Посмотри, что случилось с той девушкой сегодня утром. Она была не сосредоточена, и это стоило ей жизни. Если ты не справишься, Нова… не знаю, как я справлюсь. Ты мне нужна.

Вот она. Настоящая правда. Он якобы понимал мою отчаянную потребность спасти семью, но также понятия не имел, почему просто не могу сосредоточиться. Никто не мог чувствовать то же, что и я, и не соглашаться с моими приоритетами. Но я больше не собиралась спорить. Его выбор был его, а мой — моим. Нам не нужно было соглашаться. В конце концов, ему надоест использовать меня для своих бунтов против родителей, и тогда я смогу вернуться к своей семье.

— Я здесь, — предложила, поворачивая руку и обнимая его за спину. Впервые ответила ему так прямо, и по лицу Тэлона было очевидно, что он это понял: глаза широко раскрылись, ноздри слегка раздулись. Его щеки снова покраснели, и он крепче обнял меня. Затем наклонился и поцеловал.