Но директриса лишь едва заметно вздохнула, делая вид, что не поняла намёка.

Я поправляю прямую чёлку, ладонь сама опускается на нашивку.

— Я найду тебя. — Шепчу я в пустоту старинного замка.

Резко распахнув глаза, обнаруживаю, что уснула сидя на кровати сестры. Лиля безмятежно сопит, а мои пальцы зарылись ей в волосы. Аккуратно, чтобы не разбудить её, я выхожу из комнаты и спускаюсь по лестницам, собирая чёрные локоны в пучок. Теперь мне часто снятся кошмары, или это сама чёртова академия напоминает мне о себе снова и снова.

Я уже почти шагнула на следующую ступеньку, но нога сама зависает в воздухе, потому что я слышу еле заметное копошение за входной дверью, а потом мертвенная тишина. По коже пробежался липкий холод, и я заставила себя опустить ногу на деревянную лестницу.

Иду медленно, прислушиваясь. Замираю лишь на секунду, и рывком открываю дверь, взгляд сам опустился на огромную корзину с тёмно — фиолетовыми тюльпанами.

Я наклоняюсь, вдыхая нежный аромат цветов, и в моей голове проносятся отголоски воспоминаний:

Ден открывает массивную дверь, и мы оказываемся в вытянутом зале с высокими потолками, которые поддерживают сложные системы ребристых сводов. Зал полностью украшен фресками с изображением огромных медведей и волков, чуть дальше — сюжеты давно забытых битв, а в самом центе — высокие фигуры в красных мантиях, краска уже потрескалась в некоторых местах, но величие изображений сохранилось.

— Потанцуем, ваше Беличье Величество? — Ден протягивает мне открытую ладонь, и я, смеясь, принимаю его приглашение.

Мы кружимся в танце, от наших движений дрожит свет от свечей, отбрасывая зыбкие тени.

За огромными витражными окнами слышится завывание ветра и стук вечного ливня.

Взгляд карих глаз падает куда — то поверх меня. Ден останавливается. Я оглядываюсь и вижу своё отражение в огромной серебристой вазе — искажённое, но человеческое. Отстранившись, я вздрагиваю, потому что дверь распахивается сама по себе.

Я протягиваю ладонь к лицу Дена, но он лишь отстраняется, и моя рука безвольно рассекает вохдух. Медленными шагами я оказываюсь у двери. Оглянувшись, смотрят мне в след лишь медведи да волки…

Дыхание Дена стало тяжёлым, будто его магия пропиталась электричеством изнутри. Он жадно втягивал воздух, и от того внизу живота накатила новая волна. Наши губы встретились, и Ден впился в мои страстно, как дикий зверь, будто всё его дальнейшее существование предопределял этот поцелуй…

Преподаватель тёмных наук безоговорочно шагнул навстречу загадочным фигурам и украдкой посмотрел на меня. Я почувствовала еле ощутимое давление, будто разум едва задело невесомое пёрышко.

У часов есть секрет.

Чужая мысль промелькнула и испарилась так же легко и быстро, как и пришла.

Директриса мягко коснулась коричневой обложки: — Теперь это средство доказательства его причастности. Вы не против, дорогая?…

Тряхнув головой, чтобы отогнать колкие мысли, я набросилась на него с кулаками. Я била его по лицу, удары обрушивались ему на грудь. Задыхаясь, отстранилась, но лишь затем, чтобы собрать всю свою ярость в кулак и обрушить на предателя магическим сгустком. Денис не сопротивлялся, и даже когда синий поток прошёл сквозь него, он не стал ставить магические блоки. Его скрутило от боли, но он быстро выпрямился, а на его лице сияла всё та же ухмылка. Я не сказала ни слова, тяжело дыша, молчал и он…

Горячие слёзы хлынули, не спрашивая разрешения, но я нашла в себе силы забрать корзину, и тихо войти в дом.

Над входной дверью колыхнулись сосульки, одна опасно слетела прямо на деревянные доски и с глухим стуком разбилась. Ветер завывал свою колыбельку, убаюкивая пушистые снежинки.

Ден стоял чуть поодаль, сливаясь с темнотой ночи, провожая взглядом хрупкий девичий стан. Он не позволил себе ни шага назад, ни шального выкрика, ни последнего прикосновения. Пусть она живёт в тёплых воспоминаниях о нём, пусть злиться, пусть ждёт. Пусть знает, что помнит.

Сжав камень с такой силой, что ногти впились в кожу, он сказал: — я клянусь стать справедливым судией, подлинным вершителем, и мудрым правителем.

Эпилог

Спустя десять лет.

Ни ветра, ни шороха, серым днём над десятком людей в чёрных пальто и пиджаках пошёл мелкий, промозглый дождь. Плечи каждого были опущены, кто — то тихо всхлипывал, кто — то тупо глядел в землю, но никто из них не смог сказать длинных речей. Я открыла зонт, смахивая слёзы, но Лиля была безутешна: она рыдала, конвульсивно дёргая плечами, лишь изредка бросая на гроб отца землю и шепча что — то невнятное. Когда гроб начали опускать, сестра неожиданно упала на колени, её пальцы погрузились в сырую землю. Губа задрожала, и слёзы на её щеках хлынули новым потоком. Она попыталась их смахнуть, но лишь оставила коричневые разводы на веснушчатом лице.

— О, милая. — Я опустилась рядом с Лилей и платком стёрла грязь с её лица. Взяла сестру за плечи и помогла ей встать, очистила её юбку — карандаш, и обняла.

— Он проснётся, а там темнота… А нас рядом нет, как он в темноте и без нас, Лиз? — Плакать Лиля не перестала, но теперь делала это беззвучно, превратившись снова в маленькую девочку, которую вечно опекал папа.

«Надзиратели» — так она нас называла, и дурацкое воспоминание всплывает в памяти:

Кнопка на глянцевой коже щёлкает, но дневник не открывается, как бы я не старалась, мягко кладу его рядом с сестрой.

— Может быть, ты когда-нибудь расскажешь мне…

— Ты всегда так! — Лиля хватает дневник и кидает его обратно в шкаф.

— Как, Лиля?

— Пытаешься быть, как отец! Хочешь быть мне надзирателем, а я просто твоя сестра!

Я разглядываю свои пальцы, и единственное, что могу выдавить из себя горькое: — Я переживаю…

— Я переживаю, я переживаю, — дразнит меня Лиля, натягивает первую попавшуюся одежду и резко открывает дверь.

— Пожалуйста, Лиля. — Я встаю и медленно приближаюсь к сестре, но та лишь громко хлопает дверью, прямо перед моим носом…

— Папа, папа… Прости её. — Подумала я, качая головой и мои глаза стали сухими, только рука отчаянно теребила платок.

— Гиена, уйми свои пальцы, иначе заляпаешь мне брюки. — Послышался такой знакомый баритон у самого уха.

Пальцы медленно разжались и застыли, глаза опустились на руки сестры — я не заметила, как вложила ей в ладонь свой платок.

Повернулась на звук, но рядом никого не было, только внезапно пустующее пространство.

Оглянувшись, я лихорадочно рыскала глазами по толпе, но так и не заметила любимых карих глаз.

Переминаясь с ноги на ногу, я прижалась к сестре плотнее, гладя её по рыжим волосам. Взгляд зацепился за иссиня — фиолетовый цветок, брошенный на гроб отца, а после и сильную мужскую руку с татуировкой в форме морды медведя.

Тело окаменело не в силах пошевелиться, но глаза всё видели: загрубевшие за десять лет руки, методично натягивали чёрные перчатки; идеально отглаженный чёрный костюм; черты лица стали мужественнее; на щеке появился шрам. Только глаза остались всё те же.

Губы дрогнули, но слова застряли в горле, потому что на кладбище опустилась странная тишина, осязаемая, звеняще — живая, воздух замерцал, пространство стало эфемерным, почти плотным.

Время остановилось, часы сестры у меня запястье перестали тикать, холодные мелкие капли дождя застыли лишь на одно мгновение, и этой секунды ему хватило, чтобы передать мне мысленное послание:я люблю тебя.

Не смотря на обиду, которая хранилась во мне годами, в голове промелькнуло тёплое: — Нет, не уходи… — Рука дёрнулась, желая вновь коснуться его лица, но я резко остановила этот порыв, лишь крепче сжимая рукоять зонта.

Исполинская фигура в чёрном костюме растворилась в воздухе, оставив после себя тонкие, едва различимые золотые нити.