— Быть мне надёжным телохранителем, несокрушимой силой и достойным приемником.

Парень замешкался, но быстро подсобрался, скрывая страх: — ищейка.

Инквизитор кивнул.

— Я так понимаю — у меня нет выбора.

— Ты не задержанный, а значит воля твоя — хочешь, вернись в лес, а хочешь, возрасти до моего уровня, и стань судией, вершителем, правителем.

— Палачом…

— Ты уже стал им, ты и есть палач для двух ни в чём неповинных жизней, не так ли? — Инквизитор наклонился в сторону и его янтарный глаз заглянул в самую душу парня.

Ден промолчал, пряча глаза.

— Я не виню тебя. Мы часто принимаем решения вопреки чему — то или ради, не понимая всей ответственности и последствий. — Инквизитор кинул один короткий взгляд куда — то совсем в другую сторону, будто в этой комнате был ещё кто — то.

Сердце парня сжалось, когда он вспомнил черноволосую девчонку: — у меня есть одно дело.

— Ты здесь не заложник, иди, если того желаешь, но знай — моё предложение бессрочно.

Ден поднялся на ноги, Инквизитор стукнул тростью и в эту же секунду дверь распахнулась.

Инквизитор достал из кармана маленький камешек тёплого янтарного цвета, протянул его Дену, и сказал: — когда надумаешь, поклянись символу постоянства в верности, и ты тут же окажешься в моей обители.

Больше не колеблясь, Ден взял камень, и последовал за фигурами в красных мантиях.

В огромной залитой светом мастерской с высокими арочными потолками, я умело вывожу кистью красивый мужской подбородок, хотя на подиуме для натурщиков расположилась угловатая фигура молодой шатенки.

Позади, до сих пор не привыкшая к плотному специфическому запаху краски громко чихает Алла.

— Будь здорова, — говорю я, не отвлекаясь от своего занятия.

Казалось, въевшийся запах искусства навсегда стал призрачным духом мастерских академии Штиглица.

— Прошу прощения. — Тихим смущённым голосом воркует Алла.

Кисть сама выводит светлые волосы, которые в свете лучин отливали серебром; широкие плечи; серую рубашку, закатанную по локоть; татуировку медвежьей морды.

Где ты сейчас? Обо мне вспоминаешь?

Лицо Дена оказалось совсем близко. Непослушная чёлка в который раз упала на лоб, мужественные черты лица, чёрные, цвета бездонного озера глаза. Наши губы едва коснулись друг друга…

От воспоминания становится жарко, щёки мгновенно покрывает розовая краска.

Внезапно, в нос ударил запах озона, я отрываюсь от мольберта, и мне становится не по себе, потому что изумлённые взгляды учеников устремлены над моей головой.

Закинув голову, я вижу, перед своим лицом витающее облачко эфемерного воспоминания.

Я пытаюсь скрыть магическую трансляцию, но вместо этого воспоминание лишь становится ярче, а из стен, увенчанных лучшими работами учеников, послышались детские голоса:

— Любовнички…

— Любовнички…

По мастерской проносится встревоженный и в тоже время восторженныйАх.

Я озираюсь, под пристальными взглядами, и перешёптываниями.

Нервная улыбка сама появляется у меня на губах. Мне хочется провалиться сквозь землю, но вместо этого я беру себя в руки, хватаю холст, и быстро двигаюсь к выходу.

— Что происходит, Полтавских? — Елена Викторовна кидает мне в след ошарашенный взгляд, на лбу мгновенно образуются морщины.

— Забвение. — Не оглядываясь, шепчу я, и преподавательница замирает, как статуя, через несколько секундиз её рта выходит тяжёлый вздох, и она нелепо поворачивается, теребя ворот своей блузки.

Облачно воспоминания растворяется в воздухе, и пространство искажается едва заметной рябью. Тень заклинания коснулась каждого: кто — то замотал головой, отгоняя морок; кто — то чудно рассматривал одну — единственную точку перед собой, будто потерял нить разговора; а один парень и вовсе резко поднялся с места, но быстро осёкся, напрочь теряя цепочку своих действий.

— Вот дерьмо! — Послышался голос Данилы, когда его рука съехала, оставляя жирную полосу прямо в середине портрета натурщицы.

Прогоняя нервный смешок, я закрываю за собой дверь, и тяжёло выдыхаю, ведь заклятие забвения мне пришлось наложить ещё и на родных.

Я отчаянно желала, чтобы все те ужасы, что произошли с моей сестрой, испарились из её жизни, но, увы, иногда ей снятся кошмары — след проклятой академии. Как и отцу… Как и мне самой.

Снег ложился на крыши, на голые ветви деревьев, на цветные деревянные заборчики, и вся улица стала тихой, только из соседнего дома еле доносилась знакомая новогодняя мелодия.

Из окна я вижу отца: поправляя свои круглые очки, он открывает крышку кастрюли, и опускает туда деревянную лопатку.

— Папа, я дома! — Закрыв за собой дверь, сбрасываю ботинки, куртка отправляется в шкаф. Осматриваю обувницу — кроссовок сестры нет.

— Мой руки, дочь, у нас «неправильный» суп.

В кухне пахнет лаврушкой, соусом на основе помидор и чем — то подкопчённым.

— Лиля ещё не приехала? — Спрашиваю я, хотя и так знаю ответ.

Отец отрицательно качает головой: — сказала завтра утром.

Передо мной отец ставит тарелку с дымящимся супом.

— Пааап.

— Дооочь, — отец передразнивает меня, и кладёт салфетку на колени.

Я замолкаю, улыбаюсь, и вдруг наша кухня становится самым безопасным местом на всём белом свете.

— Твоя мама говорила, что если в супе больше четырёх ингредиентов, то это неправильный суп.

Я киваю: — я помню.

Отец вздыхает, и снимает свои огромные очки, кажется, он постарел.

Внезапно дверь распахивается и в коридоре показывается копна рыжих кудряшек.

— Лиля! — Неожиданно для себя самой выкрикиваю я.

Она бросает свои сумки, мы падаем в объятия друг друга. Она чмокает отца в щёку, и мне показалось, что даже «неправильный» суп стал вкуснее.

В комнате было темно и тихо, только мягкий свет ночника разливался по стенам. На потолке рассыпались крошечные, дрожащие огоньки, которые медленно скользили, когда ночник чуть поворачивался.

Лиля уже давно спит, её голова мерно покоится у меня на коленях. Я аккуратно расчёсываю её рыжие кудряшки. За окном тихо падает снег, я всматриваюсь в темноту, и до меня доносится до боли знакомый голос:

— Абие отъпѹсти ѝ! — раздался требовательный женский голос. Высокая статная фигура пыталась протиснуться сквозь поток учеников, но мавка лишь дёрнула плечом, изучая свою добычу. Рот скривился в дикой ухмылке, обнажив двойной ряд игольчатых зубов. Мальчик обмяк в смрадных объятиях, и я понимаю, что директор просто не успеет прийти ему на помощь. Одним резким движением я оказываюсь рядом с трупно-серым телом, и слова на древнем диалекте сами срываются с губ: — Именемъ свѧтааго Влоса повелѣваю ти: отъпоусти отроча сє.

Хищные глаза уставились на меня, хватка ослабла, повинуясь упоминанию имени древнего бога.

Подлетевшая директриса подхватила мальчика на руки, и голос её дрогнул.

— Молодой человек, вы слышите меня?

Едва уловимо мизинец мальчика приподнялся, и он хрипло ответил: — Да.

Женщина с облегчением выдохнула, — уходите же, здесь не на что смотреть!

Толпа нехотя двинулась с места, еле слышно перешёптываясь, я сделала шаг, вливаясь в поток, но мелодичный голос остановил меня.

— Вы очень смелая, дорогая.

Я разворачиваюсь и киваю. Взгляд голубых глаз серьёзно оглядывает меня, останавливаясь на эмблеме

«Чёрного тюльпана

».

Логотип академии я вышивала сама: любовно, ниточка к ниточке, вспоминая сестру.

Мимо пробегают, запыхаясь и торопясь догнать толпу, опоздавшие первокурсники, рюкзаки на их спинах подпрыгивают в разные стороны. Огромные детские глаза пытаются разглядеть декоративную арматуру хрустальных подвесок позолоченных канделябров, искусно закреплённых в старинных каменных стенах.

— Что ж, увидимся на распределении, юная леди.

— Елизавета, меня зовут Елизавета Полтавских. — Отчеканиваю я громко и чётно, нарочито выделяя фамилию, желая, чтобы директор вспомнила мою бесследно пропавшую сестру на этом проклятом острове. Лилю.