— Нет, Ретт. Это абсолютно объяснимо, — прервала я его. — Ты был всего лишь ребенком, а она манипулировала тобой. Использовала ту чистую, доверчивую любовь, которую испытывают дети, против тебя самого. Это жесточайшее психологическое и эмоциональное насилие вдобавок ко всему остальному.

Он медленно кивнул и продолжил:

— Как-то раз у нас в школе устроила презентацию соцслужба. Пришел парень рассказывать о том, как распознавать плохих людей, почему нельзя садиться в машины к незнакомцам… ну, стандартные темы. Но одна его фраза врезалась мне в память намертво: если взрослый заставляет тебя хранить секрет от родителей — это ненормально. И до меня начало доходить, что то, что вытворяет Джессика, — это грязь. А вслед за этим меня накрыл целый спектр уродливых чувств. Вина, стыд, злость, обида.

Я придвинулась чуть ближе, продолжая безмолвно слушать.

— Поначалу я ненавидел за это не её. Я ненавидел себя. — Ретт с силой потер ладонью челюсть. — Я понимал, что происходит плохое, но винил во всём себя — за то, что позволял этому случаться. А еще сильнее я ненавидел себя за то, что мне это иногда… нравилось. Ведь бывали моменты, когда я реально получал от этого удовольствие. Это ведь конченый пиздец, да?

— Ни одна капля из этого не была твоей виной, Ретт, — твердо качнула я головой, чувствуя, как слезы обжигают глаза. — Ты был слишком мал и совершенно запутан в том, что с тобой вытворяли.

— Ну, тогда-то я не знал того, что знаю теперь, — с горечью выплюнул он. — Чтобы как-то справляться со всей этой чернотой внутри, я просто… заколотил дверь в эту часть своего разума. Думать об этом было слишком больно. Но этой дряни ведь нужно было куда-то выходить.

— Твои ночные кошмары?

— Ага. — Ретт снова потер подбородок. — Каждую божью ночь.

— Мне так жаль, — прошептала я, еще сильнее сжимая его пальцы.

Он тяжело сглотнул:

— К одиннадцати годам до меня наконец дошло: виновата она. Не я. И я решил высказать ей всё в лицо. Набрался храбрости, сколько смог, и прямо заявил, что больше не прикоснусь к ней и не позволю ей трогать меня. Реакция была паршивой.

— Что она сделала?

— Сказала, что мы не можем остановиться. Что она, по её словам, всё еще «тренирует» меня. Она была в ярости от того, что я вообще посмел поднять эту тему, — ответил он. — Заявила, что если я еще хоть раз заикнусь об этом, с моей собакой что-то случится.

— Боже мой, — тихо выдохнула я.

— Но я ведь так долго настраивал себя на этот разговор, что в тот момент чувствовал себя нереально смелым. Я ответил, что не верю ей. Что она не станет причинять вред животному, она ведь любит зверей. И повторил еще раз: с меня хватит, мы прекращаем это дерьмо прямо сейчас. — Ретт опустил голову, и его лоб снова прорезала хмурая складка. — На следующее утро она принесла мне завтрак. На краю подноса лежал ошейник моего пса.

Тошнота подступила к горлу, а желудок скрутило от ужаса.

— О господи…

— На самом деле она его не убила. Как выяснилось позже, она просто сняла ошейник, чтобы запугать меня до полусмерти. И это, блядь, сработало, — продолжил он, и его голос стал хриплым, словно наждачка царапала горло. — После того как я целый час прорыдал, думая, что его больше нет, она заявила, что в этот раз мне повезло. Но если я еще хоть раз открою свой поганый рот, она действительно избавится от собаки. И заодно от моей четырехлетней сестры.

— Должно быть, тебе было безумно страшно.

— Так и было. К тому моменту это превратилось в сплошное психологическое насилие вдобавок ко всему остальному. Например, когда мы шли купаться, она выразительно смотрела на мою сестру, а потом тихонько бросала мне, что нужно быть осторожнее, ведь маленькие дети так легко тонут. Всё в таком духе.

Комок в моем горле стал еще больше. Мне до безумия хотелось прижать Ретта к себе и сжать в самых крепких объятиях, какие только можно представить, но я понимала, что нельзя. Не сейчас, пока он еще рассказывает свою историю.

— Когда мне исполнилось тринадцать, я наконец придумал план, как заставить её остановиться, — продолжал он. — Тогда мне казалось, что план хороший. Но я был всего лишь ребенком, так что откуда мне было знать?

— Что за план? — тихо спросила я.

— Ну, я уже понимал, что её бесит, когда я просто говорю, что больше не хочу иметь с ней никаких дел. Поэтому я решил преподнести это иначе. Вместо того чтобы сказать, что я против, я заявил, что её работа окончена — мол, мне в школе очень понравилась одна девчонка, и теперь я наконец готов взять всё, чему она меня научила, и применить на практике. Она закончила готовить меня к другим девушкам, в точности как и обещала все эти годы. Я даже… — Он резко осекся, и его лицо исказилось от горькой гримасы. — Я даже сказал ей, что благодарен за все уроки. Буквально стелился перед этой женщиной. Подумал, что так всё будет выглядеть её собственной заслугой. Чем-то, чему она должна порадоваться.

— И что потом? — спросила я, чувствуя, как сердце испуганно заколотилось в груди.

— Она не хотела меня терять. Никогда. Но она поняла, что со мной этот номер больше не пройдет и я не стану её терпеть. — Ретт снова замолчал на долгое время. Затем его темные глаза встретились с моими, и он продолжил, не дрогнув и не отводя взгляда: — Она пришла в ярость и нанесла мне шестнадцать ножевых ранений. А потом вонзила нож себе в шею.

У меня перехватило дыхание, и я испуганно прижала ладонь к губам.

— Боже мой…

— Как видишь, я не умер. Она, к слову, тоже, — с горечью произнес он. — Мне повезло. Мой отец в тот день вернулся домой пораньше и нашел нас. Если бы не он, я бы просто истек кровью. Джессика, собственно, тоже. Так что потом я еще очень долго не чувствовал себя везунчиком. Наоборот, я жалел, что не погиб в тот день, лишь бы и она не выжила.

— Ретт… — Мой голос надломился, когда я прошептала его имя, и я инстинктивно потянулась к нему. Моя рука на секунду зависла в воздухе, мелко дрожа, после чего опустилась на его запястье. Тяжесть его боли словно физически передалась мне, а глаза обожгло горячими, подступающими слезами.

Он прикрыл глаза и с силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть эти воспоминания. Его плечи оставались поникшими, скованными напряжением, а рука слегка подрагивала, когда он снова опустил её на постель.

Я не знала, что сказать. Я ненавидела того, кто сотворил с ним такое, но не могла подобрать слов, чтобы выразить всю глубину своей скорби и того ужаса, что я чувствовала.

— Мне так жаль, что тебе пришлось через всё это пройти, — наконец пробормотала я. — Но я так рада, что ты здесь. Очень, очень рада.

— Я тоже рад, что я здесь, — ответил он, слегка сжав мою ладонь.

— А что в итоге стало с Джессикой? — нерешительно спросила я, не будучи уверенной, готов ли он продолжать этот разговор. — Она в тюрьме?

Ретт издал короткий, горький смешок:

— Она посидела какое-то время, но слишком мало. Три года.

— Всего-то?

— Её адвокат заявил, что у нее было недиагностированное психическое расстройство, которое и привело к многолетнему насилию, кульминацией чего стала попытка убийства и самоубийства, — сказал он, и его челюсть снова напряглась, когда он отвернулся. — Какая-то часть меня это понимает. Ну, то есть, очевидно, что у нее не всё было в порядке с головой. Здоровый человек не станет вытворять такое с ребенком. Но одновременно с этим у меня в голове крутилась только одна мысль. Мне было плевать, что она больна. Она устроила мне настоящий ад.

— Я понимаю, — тихо ответила я, стараясь говорить как можно мягче, словно это могло хоть немного унять бушевавший внутри него шторм.

И вдруг меня словно осенило, будто еще один важнейший пазл встал на свое место. Дело было не только в том, что случилось с Реттом. Дело было в том, кем это его сделало.

Это было чем-то большим, чем просто физические шрамы. Её жестокость изменила то, как он видел этот мир, как видел людей. И как он видел самого себя.