Теперь, когда она лежит в моих объятиях, обнаженная и запутавшаяся в простынях, слова срываются с моих губ с безмерной благодарностью.

— Ты исцелила меня, маленькая кошечка. Под конец всего этого я наконец узнал, что такое счастье, и обязан этим только тебе. — Я приподнимаю ее подбородок, чтобы заглянуть ей в глаза.

Ее губы сжимаются в жесткую линию.

— Ты никуда не уйдешь, слышишь меня? — В ее голосе дрожат слезы.

В мою улыбку закрадывается грусть, но это спокойная, сладкая грусть. Я должен подготовить ее к приближающемуся финалу, даже если ей будет мучительно трудно его принять.

— Я должен встретить это лицо к лицу, Хейли. Другого пути нет.

— Если ты пойдешь им навстречу, это будет последнее, что ты сделаешь, мы оба это знаем. — Ее пальцы впиваются в мою грудь, в глазах дикий блеск. Даклинг мяукает и скребется в дверь из соседней комнаты, куда мы ее поместили. У нее там уютные подушки, игрушки и полно еды, чтобы компенсировать изоляцию, но она не перестает требовать внимания.

— Давай сбежим. — Голос Хейли звучит как заговорщический, отчаянный шепот. — Ты не можешь сражаться с их армиями, но ты можешь их перехитрить. — Она смотрит на мое тело, разжимая пальцы на моей груди и проводя ими вниз по животу. Мой пресс напрягается от ощущения ее пальцев, скользящих по коже. — Если я и верю во что-то большее, чем в силу этих мышц, так это в силу твоего разума.

— Это хорошая идея, — говорю я ей тоном, призванным успокоить ее нервную систему. — Но что это будет за жизнь для тебя? Постоянно в бегах, постоянно скрываясь? Больше не будет «Gekko Studios», никакого доступа к твоему состоянию, все твои мечты и проекты исчезнут. Ты потеряешь свою независимость и станешь полностью зависимой от меня, что с моей точки зрения не проблема. Я могу и хочу подарить тебе весь мир. Но я знаю тебя, Хейли. Ты не будешь счастлива, по крайней мере, в долгосрочной перспективе.

Она смотрит на меня с упреком в глазах.

— Ты снова это делаешь, да? Речевой гипноз. Иначе я не была бы так спокойна, пока ты читаешь мне нотации о том, что сделает меня счастливой, а что нет.

— Это было бы еще и опасно, маленькая кошечка. Это никогда бы не закончилось. Они бы ни на миг не прекращали охоту. Это не стало бы временным решением, нам пришлось бы так жить всегда. — Даклинг снова мяукает, желая вступить в разговор. Эта избалованная кошка считает, что имеет право голоса во всех решениях Хейли, и на этот раз я, пожалуй, поощрю такое поведение. Она могла бы напомнить Хейли, что у той много причин жить и за пределами нашей трагической истории любви. — Ты хочешь такой жизни для Даклинг? — Затем уже серьезнее: — А что, если ты забеременеешь? С моей болезненной тягой к тебе, — я подталкиваю ее своим членом, который в ее присутствии всегда в боевой готовности, — ты можешь представить, каково это — привести ребенка в этот хаос? Нашего ребенка?

Аргументы в пользу того, чтобы покончить с этим сейчас, а не позже, могли бы литься и дальше, но здесь я останавливаюсь.

В ее глазах стоят слезы, голос сорван:

— Но это значит, что ты умрешь раньше.

— Хейли, если я останусь в живых, я принесу лишь новые разрушения. Посмотри на тюрьму, которую я выстроил вокруг тебя, на горы трупов. — Я обхватываю ее руками и приподнимаю, чтобы накрыть ее губы своими.

Медленно. Полностью. Когда я снова открываю глаза, ее прекрасное лицо купается в солнечном свете, словно у ангела.

— Мне никогда не будет достаточно твоих поцелуев, — говорю я ей тихо и интимно, только для нас двоих. Мы одни в хозяйской спальне, но раз Даклинг за дверью смежной комнаты, уединение здесь относительное. У этой маленькой банши ушки вечно на макушке, она ловит больше, чем радиоприемник, и понимает больше, чем показывает. Одна из немногих здравых вещей, которым нас научили в монастыре, — это то, что животные — личности. И, как и у людей, у них есть свои интересы, даже хобби, они умеют судить, любить и плести интриги, чтобы вытеснить других существ и стать частью жизни своего человека. Не то чтобы Даклинг хотела вытеснить меня.

— Я не могу смотреть на тебя и не хотеть тебя, Хейли, — продолжаю я, и мой голос грубеет от нарастающего желания. — Ты стала осью моего мира. Но пока я существую, моя любовь будет эгоистичной, и она будет расти как опухоль. Ты никогда не будешь счастлива.

Она кладет мягкую ладонь мне на щеку.

— Все счастье, которого я хочу, — прямо здесь. В твоем лице, когда ты смотришь на меня. Не знаю как, но во дворце Лавлесса и на том чердаке мы во всем разобрались. Я чувствую, как тьма отступает.

Я улыбаюсь, в голове уже формируются новые способы убедить ее бросить эту затею, но резкий свист снаружи прорезает солнечное утро. Хейли морщится и тут же прижимает ладони к ушам.

Эти частоты беспокоят и меня, но я стискиваю зубы, терпя это. Нас тренировали выдерживать такие звуковые волны. Даклинг в соседней комнате затихла. Кошачьи менее уязвимы к этому, но все равно встревожены. Прямо сейчас они с Хейли нужны друг другу, поэтому я пересаживаю Хейли с себя, укутывая ее в одеяло, прежде чем направиться в вестибюль апартаментов и впустить Даклинг в спальню. Кошка влетает внутрь, направляясь прямиком к Хейли, и запрыгивает на кровать.

Глаза Хейли находят меня, в них застыло множество вопросов. Она пока не может отнять рук от ушей.

«Я скоро вернусь», — произношу я одними губами, но надолго задерживаюсь на пороге, впитывая ее образ до капли. Небо затянуло тучами, закрыв солнце, но она все равно остается самым близким к ангелу существом, что я когда-либо видел. Теперь в сером дневном свете ее сияние притухло, глаза полны страха, кожа бледна, и именно я должен вернуть свет в ее жизнь.

Я не могу оставаться в ее жизни ни секундой дольше.

Это требует от меня всей внутренней силы; я так крепко сжимаю дверную ручку, что она ломается. Я позволяю ей упасть на пушистый ковер — звук выходит приглушенным — и в последний раз поворачиваюсь к ней спиной.

Все во мне жаждет обернуться, крепко поцеловать ее и велеть помнить меня, но я продыхиваю этот порыв, сосредоточившись на том, чтобы в последний раз облачиться в свою клирикальную форму. Я все еще едва улавливаю частоты, поправляя римский воротник перед зеркалом и расправляя плечи. Мой взгляд падает на вышивку на боку приталенной рубашки. Неброский, но четкий знак моего ранга. Хейли говорит, что они лишат меня его. Не лишат. Они убьют меня в нем и похоронят как Старшего брата. А потом будут слагать обо мне трагические легенды, которые веками будут впрыскивать ледяной страх в вены моих преемников, гарантируя, что те и не помыслят о том, чтобы бросить вызов системе. Не говоря уже о том, что они пойдут еще дальше в плане физической и эмоциональной дрессировки. Вероятно, больше не рискнут оставить в них ничего человеческого.

Сосредоточившись на задаче, я выхожу в холл, затем в лифт — мою золотую клетку. Как только металлическая дверь со скрежетом открывается в главном холле, входные двери распахиваются и внутрь марширует Клирикальная гвардия Отцов Кузницы. Я наблюдаю, как они выстраиваются вдоль стен, за считанные секунды образуя идеальный строй. Их шаги эхом отдаются по всему холлу.

Я жду, расправив плечи, мои руки наготове. Я разминаю пальцы, готовясь метнуть несколько лезвий разом, но сколько бы бросков я ни успел сделать, у меня при себе недостаточно ножей или звезд. Пистолеты здесь бесполезны. Мои глаза все еще сканируют Клирикальную гвардию, просчитывая и перестраивая стратегии в голове, когда, наконец, входят Отцы Кузницы.

Обычно они приближаются в установленном порядке, облаченные в длинные мантии, словно вестники смерти: трое справа, трое слева, один посередине — Плутарх, преподобный отец. Странно видеть их в таком беспорядке. Смерть Секстуса не только предрешила мою судьбу, но и навсегда изменила их структуру. Поскольку они всегда должны находиться в гармоничном единстве, Плутарх больше не может руководить в одиночку. Лавиний идет лишь на шаг позади, в то время как четверо других Отцов замыкают фланги, по двое с каждой стороны.