— С мистером Торнгреном все будет в порядке, — говорит священник, жаждущий, чтобы все наше внимание было приковано только к нему.

— Вы ничего ему не сделаете? — шиплю я.

— Меньше, чем хотелось бы. Он еще не предпринял активных действий против Триумвирата. Чего нельзя сказать о Лоте Двадцать Семь.

— У него есть имя, — выплевываю я, делая шаг к нему. Я очень хочу причинить ему боль, хотя и не знаю как.

Священник ухмыляется, обнажая зубы, похожие на выветрившийся камень.

— Нет, не совсем. Видишь ли, он был двадцать седьмым рекрутом, присланным нам Орденом за те двести с лишним лет, что мы работали вместе, и в отсутствие настоящего имени мы так его и называли. Единственное, что у нас было — это фамилия его матери, Уорд. За первые несколько лет в монастыре другие мальчишки начали называть его Пристом, потому что он был таким тихим, что дети в итоге поверяли ему свои тайны по ночам. Шептались в общей спальне.

Я представляю себе эту комнату, заставленную рядами двухъярусных кроватей.

Его ухмылка извращается во что-то еще более уродливое.

— Позже, когда ему исполнилось пятнадцать, зрелые женщины полюбили делать то же самое в те немногие дни, когда туристам разрешалось посещать горное аббатство.

Я встаю перед Пристом, словно это может защитить его от больной похоти этого ублюдка.

— Так вот как ты стал одержим его членом? — Я не могу забыть, как он говорил об этом раньше.

Священнослужитель смотрит на Приста поверх моей головы и смеется.

— Разве не прелестно, что эта потаскуха возомнила, будто имеет право на моральное превосходство? — Он цокает языком, снова устремляя на меня взгляд, на этот раз полный отвращения. — Ты требуешь от меня ответов, как избалованная девчонка, но ты всего лишь похотливая девка, получившая слишком много власти над опасным мужчиной. Подумаешь, отчим немного тебя помял и кончил при этом в штаны. Ты далеко не первая и не последняя девушка, с которой такое случилось. Но большинство девушек не начинают создавать контент для взрослых в интернете и не получают удовольствия, когда богачи перебивают ставки друг друга, чтобы заполучить их. Должно быть, кровь Клайва Феррана и впрямь сильна, раз ты заставила этого идеально отточенного монстра влюбиться в тебя и попытаться спасти от такой жизни. Жаль, он не понял, что тебя нужно спасать от самой себя. И даже после того, как он купил тебе собственный бизнес, не меньше чем анимационную студию твоей мечты, ты все равно нашла предлог, чтобы снова пойти по рукам. Ах, нет, погодите, ты ведь спасала мать, а теперь его.

Он оглядывает меня с ног до головы, заставляя остро ощутить мой наряд танцовщицы живота, пылающую щеку и всю ту сперму, что едва не оказалась в моих дырках. Я ненавижу то, насколько правдиво звучат его слова и ту реальность, которую они выражают; кожа так и горит.

— Ты застал ее зажатой между тремя мужчинами, и это будет повторяться снова и снова, — говорит он Присту, подчеркивая каждое слово. — Можешь запирать ее сколько угодно, хоть в особняке, хоть в башне, она все равно рано или поздно в итоге кинется кого-нибудь спасать.

— Ты не понимаешь, Секстус, — говорит Прист, обхватывая меня руками сзади, все еще с пистолетом в руке. — Я держу Хейли взаперти не из-за того, что она может сделать. Я делаю это потому, что я эгоистичный ублюдок, который хочет ее только для себя. Там, в особняке, есть доказательства всего, на что я способен ради нее, подшитые в одну стопку. И я обещаю тебе: если ты не выпустишь нас отсюда прямо сейчас, я сделаю тебя вишенкой на вершине этой стопки. — Его голос становится все мрачнее с каждым словом. Волоски на моем затылке встают дыбом, словно сама смерть дышит мне в шею.

Но жуткий Отец посмеивается, будто получает от этого удовольствие.

— Я рискну, Клирик. Нет... — выпростав руку из широкого рукава, он выставляет палец с черным ногтем, словно изъеденным какой-то болезнью. — Я приму то, что грядет, потому что знаю: ты не оставишь это безнаказанным.

Значит, он не хочет смерти Приста?

— Так почему бы тебе не дать этой маленькой потаскухе то, что она заслуживает, — продолжает он, и в его голосе столько же похоти, сколько в глазах. Он жаждет этого. — Трахни ее тем самым пистолетом, из которого ты убивал ради нее.

Одна из девушек на заднем плане стонет, но ни Прист, ни я не сводим глаз со старшего клирика.

Когда Прист не шевелится, старик давит сильнее.

— Ты, должно быть, видел ее, когда вошел, прежде чем приставил нож к горлу Мариуса. Даже если ты ее не узнал, ты не мог этого пропустить. Она сидела верхом на парне, втираясь задницей в его член, пока другой терся о ее пизду. Им всем оставались считанные секунды до того, чтобы кончить, и она была совсем не против.

Напряжение нарастает, и видя, что Прист по-прежнему не делает ни шагу, Отец Кузницы повышает ставки, и свой запрос.

— Подозреваю, ты не веришь, что мы оставим ее в живых, когда все закончится, — предполагает он. Возможно, это отсутствие терпения — его слабое место, и Прист сейчас этим пользуется, а может, он так долго ждал шанса увидеть Приста «в деле», что просто теряет самообладание. — Как насчет того, чтобы мы сохранили жизнь и тебе — ровно настолько, чтобы ты мог следить за ее благополучием. Я могу это устроить вопреки желанию Мариуса Лавлесса, и ты это знаешь. Ты провел бы остаток своих дней в тюрьме строгого режима при аббатстве на горе Мишель, но, по крайней мере, ты бы всегда знал, что с ней. — Когда Прист продолжает лишь мрачно смотреть на него, по-прежнему не предпринимая никаких действий, он добавляет: — Мы также знаем, что ты выберешься оттуда и убьешь нас всех, если с ней что-нибудь случится, так что мы не настолько глупы, чтобы пытаться это сделать. Мы оба понимаем, что предать тебя невозможно.

Единственное, что я ясно понимаю, — у Приста есть шанс выжить. Все, что от него требуется, — это грубо трахнуть меня здесь, на потеху этому извращенцу, дворцовой страже и гостям. И все же, несмотря на то что он дико зол на меня за мой поступок, Прист не устроит из меня порно-шоу без согласия, что бы ему ни обещали.

Поэтому я даю свое согласие так, чтобы он его принял.

— Это правда, — говорю я, опуская глаза. — Я позволяла тем парням имитировать секс со мной. Это было частью роли, которую я играла. — Я умалчиваю о причине. Мерзкий священник лишь использует ее, чтобы сделать Присту больно.

— Ей это тоже понравилось, — вставляет этот гнусный ублюдок. Ему не терпится увидеть дуло этого пистолета в моей пизде. — Посмотри на нее, она даже не пытается отрицать. Она потекла от этого. Еще несколько секунд, и третий член уже был бы у нее в глотке. Проверь ее сейчас, — подстрекает он Приста. — Она мокрая как грязная шлюха, без сомнений. Сделай это, или я прикажу одному из этих парней засунуть в нее пальцы, чтобы показать тебе.

Один из них направляется ко мне, но пистолет Приста резко дергается в его сторону. Он взводит курок.

— Тронь ее, и ты труп, — рычит он, и парень буквально содрогается. Он отступает обратно в строй, пока Прист медленно опускает оружие. Я чувствую на себе его взгляд еще до того, как поднимаю глаза, чтобы встретиться с ним. Мы стоим бок о бок, его рука на моей талии, оба лицом к священнослужителю и дюжине охранников, в то время как остальные, вместе с гостями и танцорами, рассредоточены по комнате.

И все смотрят на нас.

— Тебе ведь тоже нравился Hentai Hellcat, не так ли, — наконец говорит он мне, и его рысьи глаза плавятся от решений, которые, я знаю, причинят боль.

— Мне нравилось все, — отвечаю я ему. — От моего первого наброска до дневника, полного аниме-порно. Я фантазировала обо всем этом. Я хотела бы, чтобы это случилось со мной.

Его рот кривится.

— С тем парнем, которого ты в нем рисуешь? Который трахал тебя в рот на глазах у смеющихся студентов? Который трахал тебя сзади в подсобке?

Я горько улыбаюсь ему.

— Он издевался надо мной, потому что я была эмо. А я ласкала себя по ночам, представляя, как он берет меня в рот прямо у шкафчиков, чтобы подчинить меня перед всеми остальными.